В городе темнело, к сплошным серым строениям под окном добавился разве что только тёмно-синий оттенок, погружающий во тьму любую даль, которую, верно, и не видно было за высокими одинаковыми многоэтажными построениями. Правда ли в каждом из них живёт много людей и сколько из них исправно посещают работу? В них даже не было балконов, а окна были чаще всего крепко зашторены, так что ничего нельзя было разглядеть, даже будучи близко к соседнему дому.

Спустя большое количество тиканий часов Людвиг твердо решил, что на ночь не останется, оправдывая это всем подряд: и есть уже хочется своего, и телевизор посмотреть свой, и на работу завтра, но самой главной причиной был неуклюжий и тривиальнейший страх. Казалось, именно здесь было бы к месту про него забыть вовсе и беззаботно болтать о том о сём, но через пару кратких мигов тот уже скорбел по состоянию, когда страх и впрямь улетучивается на фоне забавностей жизни. Однако, пожалуй, этот вечер служил надеждой. Говорить с человеком одной породы с тобой о чем угодно - роскошь, удовлетворение, которого так не хватало людям вроде него. Убеждение, что он не один, что на фоне всех этих нелепо высказывающих свои интересы и вкусы и не соглашающихся с любым сказанным собеседником словом есть и те, кто все такой же, как он. От одного этого знания без труда душа его светилась: это временно, это все пройдёт. Факты он слушать не любил: фактически он не мог найти общую тему для разговора с коллегами несколько месяцев подряд. То было похоже на пандемию, где больны все, кроме него. И её.

«Знаешь, Людвиг. Всё начинает меняться..» - начала только мать его, на что Ланг взглянул на неё такими обезумевшими от страха и вместе с тем блестящими, влажными, как у собаки, глазами, будто пред ним убийца его или он на суде, где выносят страшнейший приговор хуже казни.

Ах, старушка, на что так бредит? Есть ведь изменения временные, так? Куда денутся люди от того, в чем росли, в чем стабильно зарабатывали? Чего ж они хотят в конце концов? Удивительно, но посетитель тотчас ощутил то же чувство, что возникает, когда в спине вдруг оказывается порхающий где-то вдалеке и доселе невиданный, нож того, к кому стоял спина к спине, причём ещё и начинающийся проворачиваться в настойчивой хватке.

Старая женщина на полуслове послушно остановилась, завидев сына своего, но того было уже не остановить, вернее сказать: страх его.

«Я пойду. На работу завтра.» - чётко и быстро отрезал Людвиг каким-то странным голосом с точкой, полной отчаяния и тоски.

В окне возник туман, вернее. Не в окне, а вокруг дома, оно и ясно - этаж был самый высокий в самом высоком доме, но будто бы плотный туман объял именно этот и никакой другой дом, больше из окна не было видно других домов, не было понятно даже местоположения их примерных очертаний. Исчезло всё и все. Ни о какой общности не могло идти тут и речи.

Беги, беги Людвиг, что же тебе ещё делать? Куда бежишь? Главное, чтоб от всех этих, да поскорее. Спускаясь по лестнице, как ужаленный, на трясущихся ногах, бежал он быстро. Лангу показалось, что обронил он что-то важное и что эту ночь он не уснёт и не знает, уснёт ли когда-нибудь ещё. Впрочем, завтра на работу.