Беседам такого рода был посвящён день нашего рабочего. Нет, ему не надоедало. Людвиг Ланг был создан для подобного механического труда, посему расстраивался каждый раз невероятно, когда его грозились заменить машиной или же эта машина и впрямь выполняла его работу лучше.

Именно работу и представляли собой диалоги с матерью: абсолютно одно и то же, снова и снова повторяющееся, как по расписанию. Ни о чём не надо было думать, ничего не следовало мыслить.

Людвиг механически управлял губами, совершая одно и то же усилие, дабы сказать очередное «Да, и правда», «Точно-точно» или добавить первый пришедший в голову лжефакт, ведь никого здесь не интересовала какая-то глупая, нелепая истинность.

Настенные часы, как по команде, отстукивали каждое произнесённое предложение, создавая приятную мелодию, состоящую из одинаковых, как и разговор собеседников, ударов. Лангу не хотелось большего. Он счастлив был особенно не думать, осознавать, что ничего особенного от него и не требуется, а что требуется, то он, несомненно, сможет выполнить, потому беспокойству было не из чего породиться и не на что распространиться, как оно это обычно делает, подобно саранче.

Терпкие, видно, что старые, но не выцветшие оттенки окружали повсюду, особенно тот самый травяной цвет пасмурным утром:не яркий и не светлый, но выделяющийся и на вкус(ежели цвета можно было бы пробовать) как кофе, но без горчинки. Кружевная скатерть на подоконнике увлекала своим привычным узором: причудливые линии то расходились, то собирались вновь в какой-нибудь образ цвета или листа, очень любят на таких изображать землянику. Шторы, грубая и неподатливая ткань, на ощупь похожая на лён, так и не сходились с тем, где и как они должны были висеть по основной своей идее и сути, то выгибались в непонятные и совершенно удивительные стороны, но притом цветом очень нежным, голубоватым, который когда выцвел выглядит даже интереснее и приятнее нового. Фарфоровая кружка наполнена стояла каким-то раствором внутри: ни то квас, ни то чай, и расписана жадно узорами, но в этот раз без цветов и растений, но с подобием римских закруглений и завитков, что часто встретить можно в музеях тех лет.

Люстра наверху, висящая, как покойник, под растекающими на потолке пятнами, порой светила одной своей лампочкой, покачиваясь от слабого движения в квартире и от настойчивых дуновений ветра, будто подрагивая перед ними. Читатель спросит «Чего ж не заменить лампочку, не укрепить так называемый «каркас»? И сын для того есть!», однако ни укрепление, ни замена лампочек здесь не поможет, увы. Все дело в том, что та изначально была прикреплена криво, под одному усатому строителю известно чем рассчитанным углом и менять в ней что-то было бы только пустой тратой ресурсов, было бы разумно от неё избавиться: упадёт ведь на голову когда-нибудь, но старушка упорно продолжала держать у себя её, как обузу, зато навивающую память, не задумываясь о том, что, раз память эту навевает только люстра и сама она никак не вспоминается, то грош цена такой памяти, но, впрочем, все у неё хранили старинные предметы памяти, но, помимо них, те сохраняли и в голове память и рассудок, а у старушки из памяти были только предметы. Нужна ли такая память, по которой нельзя сделать выводов и увидеть себя со стороны, видя только картинки и фрагменты из неё, при том с одинаково «хорошей» атмосферой?

Полно: отстанем от несчастной старушки, простим за такие её радости на старости лет. Уметь прощать и забывать - тоже важные и полезные навыки, из которых, правда, та умела только второе.

Сидя за столом и успешно игнорируя теперь холодную жидкость, охватывающую его ногу, у Ланга вдруг во рту пересохло поддакивать теперь уже утомительной собеседнице и тот внезапно замолчал, да и она тоже, вероятно, попутно обижаясь на негодяя.