3.Внутри.

Смешную важность и забавную величественность в имени героя читатель приметил ещё с самого начала. А, быть может, и перелистнул на обложку, дабы удостовериться в том, что перед ним не древние мемуары французского или баварского происхождения. Он, аналогично, хотя бы примерно помнит о полном имени героя, напомню ему в ином случае, Людвиг Ланг с детства назывался смышлёным ребёнком, мать его, порядочная женщина, ставшая вдовой спустя некоторое время после рождения милого её сына, уверенно звала его так и была им всегда довольно (конечно, не за одно его существование). «Людвиг» было выбрано, разумеется, неслучайно. Той женщине было прекрасно известно и о французских-баварских королях каких-то далёких веков с тем же именем (порой владельцу этого загадочного наименования казалось, что только тем она и руководствовалась, оттого со временем этим гордиться он перестал и пришло к нему глубокое разочарование), и о его воинственности. Лишь о том, что такой грозный смысл следовало бы вкладывать в кого угодно, но точно не в Людвига она не догадывалась. Вне всякого сомнения, это ни в коем случае не сулило ему судьбу вселенского разочарования, но что-то да предрешило. Как лодку назовёшь, так она и поплывёт - вот Людвиг и не поплыл, либо же поплыл настолько прямо туда, не встречаясь ни с какими препятствиями, даже с водной гладью, что совершенно не туда.

Впрочем, он не в пустынном море. Чётко известно ему своё место и дело. И выбирать не приходится. А ведь выбирать - сплошная пытка, сущий кошмар, от чего несчастный ещё недорослем на стену лез.

Хорошо, что имя его полностью устраивало - подходит же! Название судна должно его олицетворять, рассказывать о нём самом, а за истинность этой информации отвечает «так издавна повелось». Прекрасно, что есть в этом мире люди, не задающие вопросов, Господину Лангу уж и без вопросов занятно живётся. Иногда нажмёт канал какой-то не тот, так ещё и пульт заглючит. Как когда говоришь с кем-то и через стену, и через длинный коридор, который в итоге всего этого зачастую сильно затянувшегося процесса приходится преодолевать, и порой несмело, будто есть время попытаться ещё раз, но уже через меньшее расстояние, однако его традиционно не бывает. Ни секунды.

На том канале помехи яростно пожирают морщинистое лицо какого-то упитанного мужчины пожилого возраста, скукожившегося, похожего на корнеплод, а цветом кожи - на картофель, при всем при этом важно сидящего за деревянным (дубовым, тщательно покрытым затемняющим лаком, как будто его от кого-то скрывают или пытаются скрыть, дабы никто не сумел опознать) столом, сложив на нем руки, сомкнув их между собой, как дверь к стене - не плотно, но удобно. Он, одетый в костюм с галстуком, беседовал с другим менее пожилым мужчиной, впрочем почти таким же, только одетым во все чёрное, как поп. Участники по очереди задавали друг другу вопросы (и отвечали на них затем, разумеется) о всяких смыслах и мнениях. Такие вопросительно сказанные речи Людвигу показались настолько бесполезными, отдалёнными и не значащими ничего ни для жителей страны, ни для их семей (да и для него в частности), что тот однажды расхохотался: «Такое, и по телевидению показывать! Какой позор!». Между тем, он абсолютно убеждён, что его коллеги по работе сделали или только сделают то же самое. Всё-таки он ничуть не самостоятелен и не исключителен - и это прекрасно. После долгих лет преследования общественных мнений и присваивания их себе, он сам стал одним большим общественным мнением, потому сомнению не подлежит и то, что считает он так не просто не один, а как бы всеми имитированными голосами людей у себя в голове. Это чувство общности прямо противоположно чувству одиночества и всякой самостоятельности. Таким образом, смело можно было сказать, что господин Ланг - самый не одинокий человек в мире (если только повсюду нет таких же, как он, но его и это не волновало).