Пол, холодный и отсвечивающий весь свет, что падал на него от ламп сверху очутился не в мгновение, но и не слишком постепенно, под тяжким пассивным наблюдением(скорее даже в поисках сочувствия, но даже он знал, что если бы это кто-нибудь увидел - воля к жизни заметно приблизилась бы к нулю) оторопелого, встревоженного субъекта. Ещё минута, будто она потребовалась на осмысление своего жалкого положения, а заодно и места в этом мире, и взор больше не выражал ни животного страха за свою жизнь, ни, тем более, человеческого за свой статус, ни жажды к спасению, ни поиска эмпатии к несчастному человеку, ни даже нотки волнения за свою работу и будущее. Всё это пронеслось где-то там, далеко-далеко. Будто в данный момент уже пребывая в точке невозврата, бесформенное(не внезапно, а изначально не имеющей какой-либо формы и настойчивости, бунтарства, чтобы эту зарождающуюся форму закрепить) тело не выражало больше ничего. Там, где были глаза - теперь пустые дыры, не способные отражать даже свет, а зрачков и след простыл, они, как яд, за секунду растворились в оставшемся «море» радужки, и даже та была бесцветна, да и цвета в ней никогда ведь и не было. И не могло быть.

Не сказать, что такое происходило с Людвигом с определённой периодичностью, но точно не раз, он и сам не знает, как часто и когда последний раз такое было, но, будет ведь ещё, всё-таки, он же не умер, правда? В такие моменты взгляд Господина Ланга статичен и мёртв. И то были единственные случаи, когда по глазам нельзя было прочесть того, о чем думает Людвиг,а он и сам не знает о чем. Дело ещё и в том, что тогда мысли и все его размышления(если таковые имеются) совершенно необычно для него приобретают сложный, глубокий характер, спутываются, не оставляя ни малейшего шанса на понимание кем-либо, конечно, хозяином мысли в первую очередь. Его движения впервые становятся неоднозначны, плавны и волнообразны, он и весь будто бы растворяется. Если бы милый персонаж задумался на секунду о том, что в такие секунды он походит на других людей больше даже, чем тогда, когда пытается быть как все с помощью соблюдения правил - тотчас упал бы замертво. Потому-то, возможно, он и избегал этих мыслей - навязчивых клочков идейной оспы, она хуже ветряной, ведь никогда не знаешь, куда приведёт. Для Людвига что-то настолько неуловимое было хуже смерти, самым ужасным, что могло бы с ним случиться, поскольку не смерть, а именно это и разрушило бы не только его жизнь, но и его самого разорвало бы в клочья! Хорошо, что его прочный головной механизм «раз принято, значит надо» исправно работает и ежеминутно спасает несчастного от страданий. Хотя, так повезло почти всем, а других он не знает.

Ну вот. Он снова не справился с работой. А на совещании ведь будет корчить из себя дельца и старателя. Начальник будет недоволен. Людвиг уже смирился с тем, что опозорил не только свою семью, но и всех, с кем когда-либо был знаком и на кого работал. Зато завтра новый день, как и любой среднестатистический мужчина и по совместительству любой нормальный человек, он, разумеется, попробует снова.

Мерцающее давление в глубине глазных яблок ритмично давило на что-то, что способствовало восприятию этого давления, это было подобно звуку микроволновки. Убаюкивающему и безмятежному, впрочем, то было влияние статично светящих на одни и те же места ламп, что располагались одинаковыми рядами и не имели просветов, из-за их множества Людвига часто преследовали мигрени как в глазах, так и в голове. И как рабочие с этим борются?