Про Франкфурт и самую сильную любовь

Ровно десять лет назад я в впервые поехала учиться в Германию. Для меня это был дикий стресс: новая страна, новые люди, малознакомый тогда еще язык. И главное — я никогда не жила одна. Меня как единственную москвичку на курсе миновали общежития и съемные квартиры, я благополучно жила в своей комнате с плакатами Сережи Лазарева, ездила в университет с заботливо собранными мамой контейнерами с едой, а по вечерам засыпала под любимым одеялом со звездочками.

Поэтому уехать сразу на год из дома в одинокую взрослую жизнь было для меня испытанием. Вернее, двойным испытанием — на тот момент мама уже полгода боролась с раком. Но именно она настояла, чтобы я поехала: «Второго такого шанса не будет, малыш».

Вести самостоятельную жизнь было сложно, но я вроде как справлялась: отправляла маме фотографии супов, которые я исправно варила на обед, регулярно протирала пыль и даже завела себе скрюченный кактус.

К моим однокурсницам каждый месяц прилетали родители — привозили какие-то вещи, просто тусили с ними, гоняли во Францию, снимали большие шале на выходные. Моя семья позволить себе этого не могла — хотя то, как я скучала по маме, было далеко за пределами человеческих чувств, в пространстве всепоглощающей и всеобъемлющей любви. Я скучала, но знала — мама приехать не сможет.

А мама все это время планировала поездку (как я узнала уже потом). Копила деньги и складывала их в старую бабушкину вазу, стоявшую в глубине стенки. Купила парик — «чтобы не шокировать Сашу». Тщательно отбирала мои летние вещи, попутно докупая новые. Ночами изучала визовые требования, собирала документы и учила фразы по разговорнику.

Прямых рейсов в Вюрцбург не было, и мама прилетела во Франкфурт. Уже тогда — ей было очень тяжело. Мы еще не знали, но ремиссия закончилась, опухоль начала агрессивно разбрасывать метастазы вокруг себя, еще пару месяцев — и мама уже не могла сама дышать.

Но она приехала — потому что очень скучала. С огромным чемоданом моих вещей, с какими-то деньгами и вопросом в глазах: «Ну как ты там, малыш?»

Мы провели неделю во Франкфурте. Гуляли по центру, ели мороженое, таскали мёд с отельных завтраков, потому что только мёд помогал ей бороться с тошнотой, спали в обнимку, поднимались на небоскребы. А еще я постоянно успокаивала ее, что у меня все хорошо, я справляюсь, а она не находила себе места от переживаний: «Как же тебе сложно одной в чужой стране, малыш, вот только бы я могла помочь». Она, прошедшая десять курсов химиотерапии, с диагностированной третьей стадией рака, переживала, что недостаточно комфортно мне.

Сегодня я ровно неделю во Франкфурте. Я гуляла по центру, ела мороженое, стащила даже мёд с отельного завтрака.

Вот только я больше не справляюсь. Я останавливаюсь посреди улицы и сжимаю до хруста челюсть, чтобы не завыть.

Потому что такой сильной любви в моей жизни никогда не будет. Да, любить меня наверняка еще будут. Но вот ТАК — никогда.