|РЕСТ|Хроники AETERNAⱽᵉʳᶦᵗᵃˢ

Он выполз из пещеры, поднял голову. Над горами кружил орёл — огромный, чёрный. Вернер свистнул — особым свистом, которому его научила Синтия когда-то давно, для языка птиц. Орёл сделал круг, потом другой, потом послушно спустился и сел на скалу.
Вернер привязал письмо к его лапе, погладил перья.

— Лети, — сказал он.
— Лети к Борису!. Он живёт там, где старый дуб возле мельницы.

Орёл улетел. Вернер смотрел ему вслед, пока тот не растаял в снежной пелене..
Потом вернулся в пещеру, упал возле огня, прижал к себе сына и заснул.
Четвёртая ночь. Пятая — на рассвете — он перестал дышать.
Виктор проснулся от голода.

— Папа, — позвал он.
— Я голоден..

Молчание.

— отец?

Он потянул отца за рукав.
Рука безжизненно упала.
Виктор залез на колени к Вернеру, заглянул в лицо. Глаза отца были открыты, но в них не было жизни. Не было огня. Не было ничего, кроме серости.

— Папа? — голос мальчика сорвался.
— Папа, ну проснись! Пожалуйста! Я замёрз. Папа!

Он тряс отца за плечи, колотил маленькими кулачками по груди, рыдал, не скрываясь — громко, отчаянно, так, как рыдают только дети, когда взрослые не приходят на помощь.

Вернер молчал.

Виктор долго сидел рядом, прижавшись к отцовскому плечу. Потом — сам не зная зачем — забрал сумку. Внутри оказалось: полсухаря, замёрзшая фляга, отцовский нож, огниво и платок с вышитой монограммой «V.D.».

Виктор укутался в одеяло. Собрался. Вышел из пещеры.
Снег по колено. Холод — такой, что каждое дыхание обжигает горло. А вокруг — горы и тишина.

Он шёл несколько часов.
Падал, поднимался, снова падал. Один раз упал лицом в сугроб и не мог встать — тело не слушалось. Но потом вспомнил: папа велел жить.

Встал.
И пошёл дальше.

Он увидел их, когда солнце уже клонилось к закату. Всадников. Пятерых. На чёрных лошадях.

Виктор замахал руками. Хотел закричать — но голос охрип, из горла вырвался только жалкий, сдавленный хрип.
Но его заметили.

Всадник, ехавший первым, осадил коня. Спрыгнул на землю. Борис — высокий, широкоплечий, с бородой, из-под которой выглядывали седые пряди, — подбежал к мальчику, опустился на колени, вгляделся в лицо.

— Виктор? — голос его дрогнул.
— Виктор фон Дум? Ты… ты сын Вернера?

Мальчик кивнул. И заплакал снова — тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, у кого не осталось сил даже на крик.
Борис подхватил его на руки, прижал к груди, укутал в свой плащ.

— Где твой отец? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— Папа не проснулся, — сказал Виктор
— Я его тряс. А он не проснулся...

Борис сжал мальчика в объятиях так сильно, что тот пискнул. Сам мужчина не плакал, но его плечи тряслись — мелкой, беззвучной дрожью.

— Верхом, — хрипло сказал он и полез на лошадь.
— Мы найдём его! Мы обязательно…
— Он в пещере, — перебил Виктор.
— Я покажу.

На лошади позади Бориса сидела девочка. Светловолосая, светлоглазая, тепло укутанная в меха.
Её звали Валерия.
Она смотрела на Виктора с жалостью — той особенной жалостью, которая бывает у детей, выросших в любви, когда они видят чужую боль.

— Папа, — тихо сказала она,
— он, наверное, замёрз..
И голодный. Нам нужно быстрее ехать домой!

Борис кивнул, не оборачиваясь. Пришпорил коня.
Виктор сидел впереди, вцепившись маленькими пальцами в гриву, и смотрел вдаль. Туда, где в пещере, на холодном камне, остался лежать его отец..

Он не плакал. Слёзы кончились.

Лошадь рванула с места. Позади засвистели — сигнал к погоне. Собаки залаяли, и этот лай был похож на смех.

Лес принял их в свои объятия. Тёмный, глубокий, с низкими ветками, которые хлестали по лицу. Вернер не жалел лошадь — он знал, что если они остановятся, то умрут.
Не «может быть», не «возможно». Умрут. Барон, Владимир не прощают обид. Смерть королевы (от рака, который Вернер не смог вылечить, потому что рак не лечится травами — но разве это имело значение?...), убийство (пусть и случайное) стражников, сожжение ведьмы — всё это требовало крови! Цыганской крови. Крови фон Думов.

— Они близко, — шепнул Вернер, вслушиваясь в лай, который с каждой минутой становился всё громче.

Лошадь вылетела на открытое поле. Снег слепил глаза. Месяц на миг выглянул из-за туч, осветив дорогу — и в этот миг свистнула стрела.

Вернер не услышал удара. Он услышал только, как лошадь захрипела, как её ноги подломились, как земля приблизилась с ужасающей скоростью. Он успел развернуться, прижав Виктора к себе, так что удар пришёлся на его левое плечо. Боль вспыхнула и тут же утонула в адреналине...

Он вскочил. Сын был жив.
Сын плакал — впервые с начала погони, громко, взахлёб, выпуская весь страх, который копил внутри.

— Бежим! — прохрипел Вернер, хватая Виктора за руку.
— Бежим, сынок!

Они бежали. Вернер тащил трёхлетнего ребёнка за собой, иногда подхватывал на руки, нёс, пока хватало сил. Снег лез в сапоги, холод пробирался под куртку, но он не чувствовал ничего, кроме пульсирующей жилки на виске: быстрее, быстрее, быстрее!

Лай собак то приближался, то отдалялся. Где-то за спиной мелькали факелы — погоня не отставала.

Они остановились только когда лес стал редеть, уступая место каменистым склонам. Вернер поставил сына на землю, согнулся, хватая ртом воздух. Лёд обжигал лёгкие.

— Передохни, — выдохнул он.
— Пять секунд. Только пять…

Он не договорил.
Что-то ударило его в бок. Сильно, с противным влажным хрустом. Вернер посмотрел вниз — из правого бока, чуть выше пояса, торчала стрела. Охотники.
Всё же догнали.
Выстрелили с дальней дистанции, надеясь убить наповал.

— А-а-ах..… — Вернер зажал рану ладонью, чувствуя, как кровь хлещет между пальцев.
— Не… не вовремя…

Виктор смотрел на это круглыми глазами.
А потом закричал.
Не так, как раньше — от холода или голода, — а по-настоящему, от ужаса, когда мир рушится на глазах, а помочь ничем нельзя.

— Папа! Отец!

В кустах зашуршало. Мелькнули тени.
Охотники были совсем близко.

Вернер, зажимая рану здоровой рукой, наклонился, схватил сына за шкирку (одеяло сбилось, мальчик вываливался из кокона) и потащил дальше. Они побежали — хромая, падая, поднимаясь снова. Вернер оставлял на снегу кровавую дорожку.

— Ничего, — хрипел он, обращаясь то ли к сыну, то ли к себе.
— Ничего!. Я ещё… я ещё не…

Они бежали сутки.
Обессиленные, промёрзшие, с одним запасом хлеба и флягой замёрзшей воды. Вернер перестал чувствовать правую руку — стрела, видимо, задела нерв. Перестал чувствовать ноги. Он просто шёл на автомате, туда, где горы поднимались к небу, где можно было спрятаться..

Пещеру Вернер нашёл случайно — расщелину между скалами, узкую, тёмную, но глубокую. Он втащил внутрь сына, наскрёб сухого мха, веток — с горем пополам развёл огонь. Пламя осветило его лицо: серое, землистое, с запавшими глазами. Рана гноилась — он перебинтовал её кусками своей рубахи, но толку было мало. Кровь уже не шла — вместо неё сочилась жёлтая жидкость.

Виктор сидел в углу, укутанный в одеяло, и мелко трясся. Он звал маму — не громко, тихо, на грани слышимости, каждый вечер.

— Мама… мамочка…

Вернер подползал к нему, обнимал, прижимал к груди — той, что не болела.

— Всё будет хорошо, — шептал он, хотя сам уже не верил.
— Просто потерпи, маленький. Потерпи...

На второй день он написал письмо. Куском угля на берёсте.

«Борис. Старый друг. Мы в горах, северный склон, расщелина между третьим и четвёртым утёсом, там, где старый могильник. Я умираю..
Ты знаешь, что я не стал бы просить, если бы не край. Забери Виктора. Он остался один. Сделай это ради нашей дружбы. Вернер».

Она не хотела убивать.
Она хотела только напугать, отогнать, чтобы они ушли..
Но сила, данная Мефисто, оказалась слишком велика. Когда стражники начали стрелять — арбалеты, пищали — Синтия отразила пули, но не все. Одна скользнула по плечу. Другая попала в бедро. Она закричала от боли и гнева, и чёрный огонь вырвался из неё наружу, неконтролируемый, всепожирающий.

Когда всё кончилось, на земле лежали тела. Не стражников — слишком многих. Среди них были случайные прохожие..
Старуха, которая торговала у дороги. Подросток, который бежал за хлебом. Двое детей, которые играли в кости у забора.

Цыганка стояла посреди пепелища, дрожа, и смотрела на свои руки. Её глаза были чёрными — полностью, без белков.

— Что… что я наделала…!

Она вернулась домой. Забралась на чердак. Села в угол, обхватив колени, и просидела так до утра..
Вернер не нашёл её.

На следующую ночь пришли люди барона. Не стражники — палачи. Они ворвались в дом, вытащили Синтию во двор, привязали к столбу.

— За колдовство! — зачитал приказ глашатай.
— За убийство подданных короля Владимира! За сделку с дьяволом!

Её сожгли заживо.
Не на костре — её бросили в горящий дом, который сами же и подожгли. Синтия не кричала. Она стояла посреди пламени, глядя на небо, и шептала имя сына.
«—Виктор. Виктор. Прости..»

Дьявол забрал душу.
Мефисто сдержал слово.

Вернер узнал о смерти жены через два часа. Он был в соседней деревне, лечил ребёнка с лихорадкой. Прибежал запыхавшийся мальчишка — сын пекаря, который видел всё с колокольни.

— Господин фон Дум! Господин! Вашу жену… её сожгли! Барон приказал! Она ведьма!

Вернер выронил склянку.
Стекло разбилось, настойка растеклась по полу липкой, пахучей лужей. Он не услышал, как мальчишка добавил:
«—Барон сказал, что заодно и вас казнят, потому что вы не смогли спасти королеву! Её болезнь, рак… король в ярости. Вам нужно бежать. Все говорят».

Вернер бежал. Не за вещами. Не за деньгами. За сыном.

Дом встретил его тишиной.
Виктор сидел на полу, среди разбросанных деталей и глиняных обломков, и строил что-то — то, что в его трёхлетней голове было крепостью. При виде отца он поднял голову и улыбнулся. А потом заметил выражение его лица — и улыбка погасла.

— отец? Где мама?
— Некогда, — выдохнул Вернер, заметавшись по комнате. Он хватал с полок свёртки, засовывал в сумку хлеб, флягу, сухие травы, нож — всё, что могло пригодиться в дороге!
— Позже, Виктор! Я всё объясню позже! Сейчас мы уходим.
— Мама обещала поиграть со мной, — голос мальчика задрожал.
— Она сказала, что вернётся, когда…
— Виктор! — Вернер резко обернулся, опустился на корточки, схватил сына за плечи — не больно, но твёрдо.
— Слушай меня! Мамы больше нет! Она ушла. И мы уходим тоже! Если мы останемся — нас убьют! Ты понимаешь слово «убьют»?

Виктор не понимал.
Ему было три года.
Он знал, что такое «больно» — падал с крыльца, обжигался о печь.. Но чтобы «навсегда»? Чтобы «никогда больше не увидеть»? Это было слишком огромно для его маленького сознания..
Он просто кивнул. Потому что папа испугался, а если папа испугался — значит, страшно по-настоящему.

Вернер схватил с кровати одеяло — старое, шерстяное. За считанные секунды укутал сына в плотный кокон, затянул узлом, чтобы не развернулось. Сын стал похож на маленький тюк.

— Молчи, — приказал Вернер.
— Не издавай ни звука, что бы ни случилось!

Он взвалил сумку на плечо, подхватил Виктора на руки и выбежал через чёрный ход — как раз в тот миг, когда парадная дверь затрещала под ударами таранов.

На улице было темно.
Месяц спрятался за тучи, снег падал крупными хлопьями. Вернер добежал до коновязи, где ждала его старая кобыла — выносливая, знающая все тропы.

— отец!, — вдруг сказал Виктор, всё ещё на руках.
— Там свет!

Вернер замер. Мальчик показывал в сторону дороги. Оттуда, из деревни, поднимались огни.
Факелы. Десятки факелов.
Между ними метались собаки — охотничьи, с чёрными мордами и красными глазами.

— Псы, — прошептал Вернер.
— Уже выслали...

Он вскочил в седло, прижал сына к груди, ударил пятками в бока.

— Пошла!

В Латверии, в те годы, когда Виктор фон Дум был ещё слишком мал, чтобы произносить своё полное имя, цыганский табор задыхался под пятой короля Владимира. Налоги росли каждый месяц; стражники барона врывались в дома без стука, забирая последнее; женщин и мужчин могли избить просто за то, что те посмели поднять глаза.. Король Владимир не скрывал презрения к цыганам — для него они были скотом, который умеет говорить и потому должен платить вдвойне.

Деревня горела каждую зиму. Не от случайности — от приказов. Стража любила жечь пустующие дома «для профилактики», а иногда и жилые — для острастки.

Синтия, жена лекаря Вернера, мать маленького Виктора, долго молчала. Она видела, как соседку тащат за волосы по грязи, как старика привязывают к лошади и волокут по камням, как дети прячутся в погребах, зажимая рты ладонями, чтобы не всхлипнуть...

Она была ведьмой — по крови, по призванию, по праву рождения! Но её силы были невелики: травы, заговоры, слабые видения. Этого было достаточно, чтобы вылечить простуду или отвадить сглаз, но недостаточно, чтобы остановить армию...

— Ты не можешь, — сказал ей Вернер, когда увидел, как она смотрит на копья стражников.
— Синтия, прошу тебя! Ради Виктора. Ради нас!
— Я могу, — ответила женщина
— Я знаю, как!

Она не сказала ему, что этим вечером, когда он уснул, она вышла в полночь на перекрёсток трёх дорог, начертила круг из соли и крови (своей, из ладони), и произнесла имя, которое не произносят вслух.
Мефисто.

Тьма сгустилась у неё за спиной. Воздух запахло серой и пеплом. Дьявол пришёл не сразу — он заставил её ждать, дрожать на холодном ветру, сжимая в кулаке материн амулет, которому было триста лет.

— Чего ты хочешь, ведьма? — голос Мефисто был мягким, почти ласковым, как у учителя, обращающегося к ученице.

— Силы, — сказала Синтия.
— Защитить свой народ!
— И что ты отдашь?
— Душу.

Мефисто засмеялся. Долго, со вкусом! В его смехе слышались треск костра и звон цепей!

— Обычная цена, — сказал он.
— Но ты… ты мне нравишься. Слишком гордая для простой цыганки. Идёт!

Он коснулся её лба. Мир взорвался цветом, болью, знанием. Синтия упала на колени, чувствуя, как внутри неё распускается что-то огромное, чёрное, как крыло ворона. Сила текла по венам, жгла, требовала выхода!

— Используй с умом, — прошептал Мефисто, исчезая.
— Она сожрёт тебя, если ты не будешь осторожна.

Синтия не слушала..
Она смотрела на свои руки, от которых исходил тёмный свет, и улыбалась.

Через три дня стражники барона пришли снова. Не за налогами — за забавой. Им хотелось пожечь дома, побить мужчин, увести девушку.
Обычный вечер в Латверии!
Синтия вышла к ним навстречу.

— Уходите, — сказала она.
— Или я заставлю.

Стражники заржали. Один из них, тот, что был главным — толстый, с кривой саблей и шрамом на щеке, — шагнул вперёд:

— Ты, шлюха, знаешь, кто мы!?

Он замахнулся. Синтия подняла руку. Красная молния вырвалась из её пальцев, отбросив стражника на десяток шагов. Он упал на землю, дымясь. Остальные замерли. А потом — закричали.

— Ведьма! Чертова ведьма!

УРА, Аетерна — не блядушник, у него Любимка есть. Давайте все дружно поздравим Гидру с праздником, он стал старее на год(хотя,итак не особо молодым был). Мой любимый балбес, поэтому,и подарок тоже ему 🎨

Кто даст правильный ответ — тот получит 10 лет.
Ладно, шучу. Народ, мне срочно нужна ваша вся помощь, что есть:
Мне нужно, чтобы вы покидали идеи для ОБЛОЖКИ 1 главы ФФ. Абсолютно любые предложения/рефы/образы и т.д. Что угодно! Я изнасиловал целиком и полностью ИИ, он не хочет мне делать обложку, потому что там запретное слово "г*Др*". Помогайте.

Железности друг с другом — лучшее,что со мной случалось. Я искренне рад, что познакомился с таким человеком, как он. Когда я просил вселенную поднести мне человека,чтобы он был,как я — я не имел в виду вторую личность... Но так даже круче 🌟

Спойлеры - спойлеры - спойлеры к 2 главе фф..У меня наконец-то долгожданный отдых наступил, так что, можно что-нибудь и поделать.

Атомное сердце. 4 длс. — это самое лучшее, что я видел за этот год. Кажется, ничего лучше я пока что не увижу, пока не выйдут ЧП и Судный день от Марвел. Клянусь, 4 длс я смотрел с таким же восторгом, как и 1 длс. Мне не подобрать слов о том, как мандфиши наконец-то постарались над игрой и сделали достойный конец, достойный сюжет с его поворотами. И, смертями. Сука, в очередной раз убеждаюсь, что из Сеченова сделали буквально а-ля Бога, и, может, где-нибудь, в какой-нибудь вселенной, нам все таки оживят Штока. Хотя...
С возможностями, которые теперь есть у Димы — это более чем вероятно. Чтож, мандфиши, спасибо вам за такой чудесный проект и часть игры, которая дала нам хороший финал. Я видел, что большинству снова не зашло, но, каким бы сторонником - ненависником я не был бы, эта часть — стоит наравне с 1 длс.

Читать 2к страниц комикса по ДумРидам — погнали. Виктор, мы уже поняли, что ты зависим от тянучки, а повороты в сюжете какие-нибудь будут или нет?