Она не хотела убивать.
Она хотела только напугать, отогнать, чтобы они ушли..
Но сила, данная Мефисто, оказалась слишком велика. Когда стражники начали стрелять — арбалеты, пищали — Синтия отразила пули, но не все. Одна скользнула по плечу. Другая попала в бедро. Она закричала от боли и гнева, и чёрный огонь вырвался из неё наружу, неконтролируемый, всепожирающий.

Когда всё кончилось, на земле лежали тела. Не стражников — слишком многих. Среди них были случайные прохожие..
Старуха, которая торговала у дороги. Подросток, который бежал за хлебом. Двое детей, которые играли в кости у забора.

Цыганка стояла посреди пепелища, дрожа, и смотрела на свои руки. Её глаза были чёрными — полностью, без белков.

— Что… что я наделала…!

Она вернулась домой. Забралась на чердак. Села в угол, обхватив колени, и просидела так до утра..
Вернер не нашёл её.

На следующую ночь пришли люди барона. Не стражники — палачи. Они ворвались в дом, вытащили Синтию во двор, привязали к столбу.

— За колдовство! — зачитал приказ глашатай.
— За убийство подданных короля Владимира! За сделку с дьяволом!

Её сожгли заживо.
Не на костре — её бросили в горящий дом, который сами же и подожгли. Синтия не кричала. Она стояла посреди пламени, глядя на небо, и шептала имя сына.
«—Виктор. Виктор. Прости..»

Дьявол забрал душу.
Мефисто сдержал слово.

Вернер узнал о смерти жены через два часа. Он был в соседней деревне, лечил ребёнка с лихорадкой. Прибежал запыхавшийся мальчишка — сын пекаря, который видел всё с колокольни.

— Господин фон Дум! Господин! Вашу жену… её сожгли! Барон приказал! Она ведьма!

Вернер выронил склянку.
Стекло разбилось, настойка растеклась по полу липкой, пахучей лужей. Он не услышал, как мальчишка добавил:
«—Барон сказал, что заодно и вас казнят, потому что вы не смогли спасти королеву! Её болезнь, рак… король в ярости. Вам нужно бежать. Все говорят».

Вернер бежал. Не за вещами. Не за деньгами. За сыном.

Дом встретил его тишиной.
Виктор сидел на полу, среди разбросанных деталей и глиняных обломков, и строил что-то — то, что в его трёхлетней голове было крепостью. При виде отца он поднял голову и улыбнулся. А потом заметил выражение его лица — и улыбка погасла.

— отец? Где мама?
— Некогда, — выдохнул Вернер, заметавшись по комнате. Он хватал с полок свёртки, засовывал в сумку хлеб, флягу, сухие травы, нож — всё, что могло пригодиться в дороге!
— Позже, Виктор! Я всё объясню позже! Сейчас мы уходим.
— Мама обещала поиграть со мной, — голос мальчика задрожал.
— Она сказала, что вернётся, когда…
— Виктор! — Вернер резко обернулся, опустился на корточки, схватил сына за плечи — не больно, но твёрдо.
— Слушай меня! Мамы больше нет! Она ушла. И мы уходим тоже! Если мы останемся — нас убьют! Ты понимаешь слово «убьют»?

Виктор не понимал.
Ему было три года.
Он знал, что такое «больно» — падал с крыльца, обжигался о печь.. Но чтобы «навсегда»? Чтобы «никогда больше не увидеть»? Это было слишком огромно для его маленького сознания..
Он просто кивнул. Потому что папа испугался, а если папа испугался — значит, страшно по-настоящему.

Вернер схватил с кровати одеяло — старое, шерстяное. За считанные секунды укутал сына в плотный кокон, затянул узлом, чтобы не развернулось. Сын стал похож на маленький тюк.

— Молчи, — приказал Вернер.
— Не издавай ни звука, что бы ни случилось!

Он взвалил сумку на плечо, подхватил Виктора на руки и выбежал через чёрный ход — как раз в тот миг, когда парадная дверь затрещала под ударами таранов.

На улице было темно.
Месяц спрятался за тучи, снег падал крупными хлопьями. Вернер добежал до коновязи, где ждала его старая кобыла — выносливая, знающая все тропы.

— отец!, — вдруг сказал Виктор, всё ещё на руках.
— Там свет!

Вернер замер. Мальчик показывал в сторону дороги. Оттуда, из деревни, поднимались огни.
Факелы. Десятки факелов.
Между ними метались собаки — охотничьи, с чёрными мордами и красными глазами.

— Псы, — прошептал Вернер.
— Уже выслали...

Он вскочил в седло, прижал сына к груди, ударил пятками в бока.

— Пошла!