Он выполз из пещеры, поднял голову. Над горами кружил орёл — огромный, чёрный. Вернер свистнул — особым свистом, которому его научила Синтия когда-то давно, для языка птиц. Орёл сделал круг, потом другой, потом послушно спустился и сел на скалу.
Вернер привязал письмо к его лапе, погладил перья.

— Лети, — сказал он.
— Лети к Борису!. Он живёт там, где старый дуб возле мельницы.

Орёл улетел. Вернер смотрел ему вслед, пока тот не растаял в снежной пелене..
Потом вернулся в пещеру, упал возле огня, прижал к себе сына и заснул.
Четвёртая ночь. Пятая — на рассвете — он перестал дышать.
Виктор проснулся от голода.

— Папа, — позвал он.
— Я голоден..

Молчание.

— отец?

Он потянул отца за рукав.
Рука безжизненно упала.
Виктор залез на колени к Вернеру, заглянул в лицо. Глаза отца были открыты, но в них не было жизни. Не было огня. Не было ничего, кроме серости.

— Папа? — голос мальчика сорвался.
— Папа, ну проснись! Пожалуйста! Я замёрз. Папа!

Он тряс отца за плечи, колотил маленькими кулачками по груди, рыдал, не скрываясь — громко, отчаянно, так, как рыдают только дети, когда взрослые не приходят на помощь.

Вернер молчал.

Виктор долго сидел рядом, прижавшись к отцовскому плечу. Потом — сам не зная зачем — забрал сумку. Внутри оказалось: полсухаря, замёрзшая фляга, отцовский нож, огниво и платок с вышитой монограммой «V.D.».

Виктор укутался в одеяло. Собрался. Вышел из пещеры.
Снег по колено. Холод — такой, что каждое дыхание обжигает горло. А вокруг — горы и тишина.

Он шёл несколько часов.
Падал, поднимался, снова падал. Один раз упал лицом в сугроб и не мог встать — тело не слушалось. Но потом вспомнил: папа велел жить.

Встал.
И пошёл дальше.

Он увидел их, когда солнце уже клонилось к закату. Всадников. Пятерых. На чёрных лошадях.

Виктор замахал руками. Хотел закричать — но голос охрип, из горла вырвался только жалкий, сдавленный хрип.
Но его заметили.

Всадник, ехавший первым, осадил коня. Спрыгнул на землю. Борис — высокий, широкоплечий, с бородой, из-под которой выглядывали седые пряди, — подбежал к мальчику, опустился на колени, вгляделся в лицо.

— Виктор? — голос его дрогнул.
— Виктор фон Дум? Ты… ты сын Вернера?

Мальчик кивнул. И заплакал снова — тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, у кого не осталось сил даже на крик.
Борис подхватил его на руки, прижал к груди, укутал в свой плащ.

— Где твой отец? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— Папа не проснулся, — сказал Виктор
— Я его тряс. А он не проснулся...

Борис сжал мальчика в объятиях так сильно, что тот пискнул. Сам мужчина не плакал, но его плечи тряслись — мелкой, беззвучной дрожью.

— Верхом, — хрипло сказал он и полез на лошадь.
— Мы найдём его! Мы обязательно…
— Он в пещере, — перебил Виктор.
— Я покажу.

На лошади позади Бориса сидела девочка. Светловолосая, светлоглазая, тепло укутанная в меха.
Её звали Валерия.
Она смотрела на Виктора с жалостью — той особенной жалостью, которая бывает у детей, выросших в любви, когда они видят чужую боль.

— Папа, — тихо сказала она,
— он, наверное, замёрз..
И голодный. Нам нужно быстрее ехать домой!

Борис кивнул, не оборачиваясь. Пришпорил коня.
Виктор сидел впереди, вцепившись маленькими пальцами в гриву, и смотрел вдаль. Туда, где в пещере, на холодном камне, остался лежать его отец..

Он не плакал. Слёзы кончились.