Лошадь рванула с места. Позади засвистели — сигнал к погоне. Собаки залаяли, и этот лай был похож на смех.

Лес принял их в свои объятия. Тёмный, глубокий, с низкими ветками, которые хлестали по лицу. Вернер не жалел лошадь — он знал, что если они остановятся, то умрут.
Не «может быть», не «возможно». Умрут. Барон, Владимир не прощают обид. Смерть королевы (от рака, который Вернер не смог вылечить, потому что рак не лечится травами — но разве это имело значение?...), убийство (пусть и случайное) стражников, сожжение ведьмы — всё это требовало крови! Цыганской крови. Крови фон Думов.

— Они близко, — шепнул Вернер, вслушиваясь в лай, который с каждой минутой становился всё громче.

Лошадь вылетела на открытое поле. Снег слепил глаза. Месяц на миг выглянул из-за туч, осветив дорогу — и в этот миг свистнула стрела.

Вернер не услышал удара. Он услышал только, как лошадь захрипела, как её ноги подломились, как земля приблизилась с ужасающей скоростью. Он успел развернуться, прижав Виктора к себе, так что удар пришёлся на его левое плечо. Боль вспыхнула и тут же утонула в адреналине...

Он вскочил. Сын был жив.
Сын плакал — впервые с начала погони, громко, взахлёб, выпуская весь страх, который копил внутри.

— Бежим! — прохрипел Вернер, хватая Виктора за руку.
— Бежим, сынок!

Они бежали. Вернер тащил трёхлетнего ребёнка за собой, иногда подхватывал на руки, нёс, пока хватало сил. Снег лез в сапоги, холод пробирался под куртку, но он не чувствовал ничего, кроме пульсирующей жилки на виске: быстрее, быстрее, быстрее!

Лай собак то приближался, то отдалялся. Где-то за спиной мелькали факелы — погоня не отставала.

Они остановились только когда лес стал редеть, уступая место каменистым склонам. Вернер поставил сына на землю, согнулся, хватая ртом воздух. Лёд обжигал лёгкие.

— Передохни, — выдохнул он.
— Пять секунд. Только пять…

Он не договорил.
Что-то ударило его в бок. Сильно, с противным влажным хрустом. Вернер посмотрел вниз — из правого бока, чуть выше пояса, торчала стрела. Охотники.
Всё же догнали.
Выстрелили с дальней дистанции, надеясь убить наповал.

— А-а-ах..… — Вернер зажал рану ладонью, чувствуя, как кровь хлещет между пальцев.
— Не… не вовремя…

Виктор смотрел на это круглыми глазами.
А потом закричал.
Не так, как раньше — от холода или голода, — а по-настоящему, от ужаса, когда мир рушится на глазах, а помочь ничем нельзя.

— Папа! Отец!

В кустах зашуршало. Мелькнули тени.
Охотники были совсем близко.

Вернер, зажимая рану здоровой рукой, наклонился, схватил сына за шкирку (одеяло сбилось, мальчик вываливался из кокона) и потащил дальше. Они побежали — хромая, падая, поднимаясь снова. Вернер оставлял на снегу кровавую дорожку.

— Ничего, — хрипел он, обращаясь то ли к сыну, то ли к себе.
— Ничего!. Я ещё… я ещё не…

Они бежали сутки.
Обессиленные, промёрзшие, с одним запасом хлеба и флягой замёрзшей воды. Вернер перестал чувствовать правую руку — стрела, видимо, задела нерв. Перестал чувствовать ноги. Он просто шёл на автомате, туда, где горы поднимались к небу, где можно было спрятаться..

Пещеру Вернер нашёл случайно — расщелину между скалами, узкую, тёмную, но глубокую. Он втащил внутрь сына, наскрёб сухого мха, веток — с горем пополам развёл огонь. Пламя осветило его лицо: серое, землистое, с запавшими глазами. Рана гноилась — он перебинтовал её кусками своей рубахи, но толку было мало. Кровь уже не шла — вместо неё сочилась жёлтая жидкость.

Виктор сидел в углу, укутанный в одеяло, и мелко трясся. Он звал маму — не громко, тихо, на грани слышимости, каждый вечер.

— Мама… мамочка…

Вернер подползал к нему, обнимал, прижимал к груди — той, что не болела.

— Всё будет хорошо, — шептал он, хотя сам уже не верил.
— Просто потерпи, маленький. Потерпи...

На второй день он написал письмо. Куском угля на берёсте.

«Борис. Старый друг. Мы в горах, северный склон, расщелина между третьим и четвёртым утёсом, там, где старый могильник. Я умираю..
Ты знаешь, что я не стал бы просить, если бы не край. Забери Виктора. Он остался один. Сделай это ради нашей дружбы. Вернер».