Во-вторых, эмоциональный дизайн романа «Пропагандистка» принципиально не соответствует автофикциональному режиму, пропитанному «новой этикой». Мы не просто узнаем неприглядные подробности жизни матери-коллабо; мы оказываемся внутри текста, в котором нарраторка лишает нас возможности подключиться к ее собственным эмоциям — тем, которые она, безусловно, должна была бы испытывать, рассказывая о неудобном прошлом своей семьи. Ее рассказ — сухой рисунок гранитным карандашом, вычерчивающий биографию матери от бедного детства в бургундской провинции до высоких постов в пропагандистском журнале во время оккупации и затем — удачно маскирующейся после падения режима Виши. Голос дочери-нарраторки, скромно расположившейся в углу этой истории подобно донатору на ренессансной картине, тем не менее звучит со всей тяжестью обвинения. Прочитав этот текст, я лишний раз убедилась в том, что автофикшн — не про референциальное измерение текста, а про способ(ы) рассказа о собственном опыте.