A.A.T.T.A.

Внезапно пошатнулся он, и персты его судорожно впились в ткань одеяния на персях. С глухим стоном повергся он на колена.

Не телесная то была немощь, и не мзда за чародейство терзала его. То была мука иного рода: мнилось ему, яко часть души его навеки угасла.

В тишине мертвенной раздался глас едва слышный, ветром принесённый:

— Раду…

Раду позабыл, как воздух в грудь вбирать, — истина, тяжкая и неотвратимая, обрушилась на него, словно глыба надгробная: преставилась она. Мерьем. Ведьма его. Та, что ложе с ним разделяла, молитвы о здравии его неустанно возносила и все тайны его тёмные ведала. Любовь его, дикая и грешная. Та, чьё чрево дщерь ему даровало…

Мгновение спустя скорбь в груди его в пламя ярости претворилась — жгучее, неукротимое. Медленно, превозмогая дрожь, коя всё естество его сотрясала, воспрянул Раду с колен. Лик его исказился и уподобился самому воплощению ада.

— Жизнь за жизнь! — прохрипел он в пустоту покоев, устремив очи на трепетное пламя свечи, что мерцало в подсвечнике на прикроватной тумбе. — Жизнь за жизнь, османский пёс! Ты отнял у меня ту, что была моей! Моей! Клянусь Преисподнею и всеми силами тьмы — лишишься ты наследника престола!

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

Внезапно раздался звук — резкий, сухой, подобный треску ломаемых сучьев, но с мерзким, влажным отзвуком. Влад и Мурад обернулись единомгновенно.

У подножия дворцовых ступеней распростерта была Мерьем. Из рассечённого виска её сочилась кровь. Лик её был обращён прямо к Мураду, а очи, казалось, взирали сквозь него — в саму бездну вечности. Уста её были приоткрыты: пред падением успела она исторгнуть некое слово.

Мурад возвёл взор горе. В оконном проёме застыли два стража — переводили очи они то на бездыханное тело, то на властелина.

— Како?! — грянул Мурад. — Како?!

— Господине! — вскричал один из стражников. — Ей душно стало! Молвила, яко задыхается, подошла к окну, отворила его, а после…

— А после?! — рыкнул Мурад.

— Она перегнулась чрез подоконник, господине! Не чаяли мы такого злоключения, не поспели удержати её!

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

— Есть у меня помышление, — изрёк Мурад с хладнокровным спокойствием. — Политика есть весы: на чашах их издавна души человеческие, как монеты, взвешиваются. Отдай чад своих вместо себя: да пребудут они здесь, при моём дворе, доколе будешь ты верность свою доказывать.

Настала тишина звенящая.

— Ни за что! — воскликнул Влад. — Поддашься ты лукавым наветам, ереси какой — и десница твоя без промедления вознесётся на невинных!

Мурад слегка наклонил главу, пристально вглядываясь в собеседника.

— Почто ты столь воспылал гневом, Влад? — глас султана звучал ровно. — Ты молил отпустить тебя — и я отпускаю. Но сам понимаешь: мне потребна порука в том, что земли мои пребудут в безопасности. А чада — наисильнейшая порука сему.

— Порука?! Для тебя они — токмо карты в колоде, кои можно отринуть, коль станут невыгодны! А для меня… они — сама жизнь моя! И с чего сия мысль посетила тебя вдруг, скажи?

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

Мурад замер на верхней ступени лестницы. Тяжело испустив дух, он неторопливо, с явной неохотою, обратил взор свой назад. По брусчатой дорожке торопливо плелись двое стражников, влача меж собою жену.

Внезапно Мерьем извернулась, точно змея, и исторглась из хватки воинов. Из рукава платья в длань её скользнуло древко. Она вскинула руку, нацелив волшебную палочку прямо в чело султаново. Воздух окрест неё сгустился, наполнившись запахом озона.

— Нет! — вскричал один из стражей, уразумев, что вот-вот извергнет она заклятие; очи его округлились от ужаса. Стремительным движением ударил он Мерьем по запястью и выбил оружие из руки её — древко взметнулось ввысь, кувыркаясь в полёте. Стражник же ловко подхватил его на лету.

Хруст! — разломил он деревяшку надвое; при надломе та вспыхнула россыпью искр.

Стражник отшвырнул обломки в сторону пруда и рявкнул на товарища своего:

— Что же ты, олух этакий, рукавов не проверил

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

Влад ступил вперёд, простерши длань свою.

— Господом Вседержителем заклинаю: не мыслил я о предательстве! Не ведаю уж, какие обеты принести, какие речи изрещи, чтобы рассеять мрак недоверия твоего!

— Влад… — начал Мурад. — Ратники мои не обнажили бы мечей без причины весомой. Донесли они мне, яко видели они стяги твои, видели, како полки твои к рубежу подступают. Что сие, ежели не явный знак измены?

— Моему полку велено было встать на рубеже! — вскричал Влад, всплеснув руками. — Не нападать — лишь встать! И повеление сие было дано из-за письма, от твоего имени присланного! Сотню раз уж твердил я тебе сие!

— Не писал я тебе писем, — промолвил Мурад спокойно.

— И я тебе верю! Верю и в то, что рать твоя была тобою поставлена к границе не для удара, но для стражи, из-за слухов обо мне. Поверь же и ты мне, Мурад, что и я действовал с тем же помыслом! Во имя Пречистой Девы и всех угодников небесных — довольно! Кто-то вознамерился подставить меня и сотворил сие дьявольски искусно! Разве не зрится тебе, как нас нарочно стравили друг с другом?

— Всё ли изрёк ты? — хладно промолвил Мурад. — Вот тебе ответ мой, в который уж раз повторяемый: не верю, Влад. Ни единому слову твоему не верю

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

Слышала Мерьем, как тяжёлые поступи стражей приближаются неумолимо. Страх, прежде владевший ею, отступил, уступая место ясному прозрению: плен — единственная стезя во дворец, единственный путь исполнить поручение Раду. Исхода иного нет. И ведала она также, что дорога сия в единый конец.

— Како же Раду уразумеет, что свершила аз то, что он мне велел? — прошептала она.

Шелест травы и сухих листов уже близко слышался — стражи были в нескольких шагах от её укрытия.

— Неважно, — рекла Мерьем твёрдо. — Раду мудр; как-нибудь да поймёт.

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

Расчёт её был точен: обрелась она именно там, идеже помышляла, — у твердыни каменной, что ограждала дворец султанский.

Звякнула сталь — то стражи у врат насторожились.

— Гром ли то прокатился над землёю? — вопросил один из караульных гласом хриплым.

— Едва ли, — ответствовал другой. — Ни облачка не зреть, ни признака бури. Будь начеку, брат. Ведомо тебе, что иное звучит подобно грому.

— Перемещение чародеев, — изрекла Мерьем только устами. Уразумела она: не простые воины то, но маги.

Пытаясь унять бешеный стук сердца и преисполняясь опаски, Мерьем осторожно выглянула из-за ствола. Стражники озирали окрестности. Мерьем сглотнула. Взор её скользнул по неприступной кладке каменной.

Она ступила шаг осторожный, затем ещё единый. Всякий шорох листвы, еле уловимый, мнился ей шумом великим. Почти не дышала она — боялась выдать себя даже тишайшим вздохом.

Простёрла длань свою, дрожащую, к твердыне. И се, воздух меж пальцами её и стеною пошёл рябью мелкой. В тот же миг пронзила её боль жгучая, и разлился в воздухе смрад палёной плоти.

— Ш-ш-ш… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, отдёрнула руку и метнулась паки за дерево. Припав спиною и затылком к коре, прижала она обожжённые персты к персям своим.

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

Выскочив на крыльцо, он вдохнул сырой осенний воздух, коим дышала нощь. Во дворе стоял мрак непроглядный; лишь тусклый желтый свет из окон скупо озарял улицу.

— НАНДРУ! — грозно возгласил Раду. — А ну вернись, окаянный!

Тишь ночную пронзил дробный стук копыт, и звук сей стремительно нарастал. Из-за угла, со стороны заднего двора, вылетел Нандру верхом на белоснежном жеребце отца своего, даже не потрудившись седло наложить на хребет животного.

— КУДА, ГАДЕНЫШ?! — заорал Раду во всю мочь.

Белый силуэт коня растаял в густой пелене ночи. Раду с отвращением сплюнул на землю, провожая взором затихающий отзвук копыт.

— Паршивец… — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Даже в день погребения родителя своего помчался предаваться суетным забавам да объятиям распутных девиц!

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A