Внезапно пошатнулся он, и персты его судорожно впились в ткань одеяния на персях. С глухим стоном повергся он на колена.

Не телесная то была немощь, и не мзда за чародейство терзала его. То была мука иного рода: мнилось ему, яко часть души его навеки угасла.

В тишине мертвенной раздался глас едва слышный, ветром принесённый:

— Раду…

Раду позабыл, как воздух в грудь вбирать, — истина, тяжкая и неотвратимая, обрушилась на него, словно глыба надгробная: преставилась она. Мерьем. Ведьма его. Та, что ложе с ним разделяла, молитвы о здравии его неустанно возносила и все тайны его тёмные ведала. Любовь его, дикая и грешная. Та, чьё чрево дщерь ему даровало…

Мгновение спустя скорбь в груди его в пламя ярости претворилась — жгучее, неукротимое. Медленно, превозмогая дрожь, коя всё естество его сотрясала, воспрянул Раду с колен. Лик его исказился и уподобился самому воплощению ада.

— Жизнь за жизнь! — прохрипел он в пустоту покоев, устремив очи на трепетное пламя свечи, что мерцало в подсвечнике на прикроватной тумбе. — Жизнь за жизнь, османский пёс! Ты отнял у меня ту, что была моей! Моей! Клянусь Преисподнею и всеми силами тьмы — лишишься ты наследника престола!

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A