zzbbaa 18+

Сегодня без детей 💃

Энжин забрал Занку на осмотр, и это была его первая ошибка.

Он спокойно взял синего киви на руки - тот, как обычно, не сопротивлялся, только фыркнул для приличия и устроился в ладонях, как тёплая пушистая булочка. Энжин вышел из вольера, прикрыл за собой дверцу и направился по коридору в смотровую, попутно прикидывая, сколько Занка набрал за последний месяц и не пора ли урезать ему вечерних червяков.

Сзади раздался дробный топот маленьких лапок.

Энжин не обернулся. Он знал этот звук. Он слышал его каждый раз, когда забирал Занку из вольера.

Джаббер нёсся по коридору за ним с такой скоростью, какую только мог развить киви, - а киви, надо сказать, развивают не очень большую скорость, но компенсируют это упорством. Он догнал Энжина у поворота и первым делом попытался клюнуть его в щиколотку.

- Ай! - Энжин подпрыгнул и ускорил шаг. - Джаббер, я тебя не трогал! Я его верну!

Джаббер не поверил. Он вцепился клювом в штанину орнитолога и начал трепать её с такой яростью, будто эта штанина лично виновата во всех его бедах. Энжин, стараясь не наступить на птицу, доковылял до смотровой, поставил Занку на весы и записал показатели. Занка сидел на весах с таким видом, будто всё происходящее его не касалось, и только иногда косился вниз, где Джаббер продолжал осаду.

- Умница, Занка! - сказал Энжин, делая пометку в журнале. - Набрал сорок грамм. Отлично.

В этот момент Джаббер, видимо решив, что похвала адресована не тому, перешёл в новую фазу атаки. Он отпустил штанину, задрал длинный клюв и умудрился подцепить им край брючины, забираясь под ткань. Его клюв сомкнулся на коже голени - не сильно, но достаточно, чтобы Энжин взвизгнул и дёрнулся, чуть не уронив журнал.

- Да уймись ты, кокос плешивый! - взвыл он, подпрыгивая на одной ноге. - Щас я тебе его верну, щас!

Он наклонился, подхватил Джаббера свободной рукой и поднял его на уровень Занки. Джаббер, оказавшись на одной высоте с предметом своего беспокойства, немедленно затих. Он вытянул шею, потрогал Занку клювом - проверяя, на месте ли, цел ли, - и издал тихое, удовлетворённое кряхтение. Занка посмотрел на него, слегка прикрыв глаза.

Обратно в вольер Энжин шёл медленно и величественно, как человек, который смирился со своей судьбой. В левой руке он нёс Джаббера, прижимая его к груди, чтобы тот не истерил. В правой руке - Занку, который за время осмотра успел задремать и теперь тихо сопел, уткнувшись клювом в сгиб его локтя. Практиканты, попадавшиеся навстречу, провожали его взглядами и перешёптывались.

Энжин дошёл до вольера, аккуратно опустил обоих на подстилку и закрыл дверцу. Джаббер немедленно прижался к Занке боком и замер, как будто только что пережил величайшую трагедию в своей жизни. Занка, даже не проснувшись, сдвинулся на пару сантиметров, освобождая ему место.

Энжин посмотрел на это, потёр переносицу и сказал в пустоту:

- Кокосов не разделяем.

Вскоре такой же плакал появился на стене рядом с дверью в вольер. Энжин писал и рисовал от руки и ладно буквы получилось красивые, но попытка нарисовать киви вызывала тихие смешки умиления.

Энжин, увидев это впервые, поперхнулся кофе.

- Так, - сказал он, вытирая рот рукавом. - Это... это киви-флирт.

- Что? - не понял кто-то из практикантов.

- Киви-флирт. Когда самец ухаживает за самкой, он трогает её клювом и лапкой за... - Энжин замолчал и потёр переносицу. - Короче. Это флирт.

Повисла пауза. Все посмотрели на Джаббера, который в этот момент снова тянулся клювом к Занке и издавал своё гортанное кряхтение. Потом все посмотрели на Занку. Занка, кажется, вообще не понимал, что происходит. Он просто стоял и терпел, иногда недовольно фыркая, но не отходил.

- Но они оба самцы, - сказал кто-то. - Мы проверяли.

- Я знаю, - ответил Энжин. - Это ничего не меняет.

Проблема встала в полный рост. Если отселить Джаббера - он снова станет агрессивным, все усилия пойдут насмарку, и неизвестно, выживет ли птица в таком состоянии. Если оставить всё как есть - придётся смириться с тем, что Джаббер будет флиртовать с Занкой, а Занка будет на него орать. Или не будет?

- Может, он поймёт, что Занка - самец, и отстанет? - с надеждой спросила Рию.

Энжин посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Джаббера, который в этот момент уткнулся клювом Занке в плечо и издал особенно громкое кряхтение.

- Не поймёт, - сказал Энжин. - Оставляем.

Однажды в центр зашёл кто-то из волонтёров - кажется, это была та самая Рию, которая постоянно таскала птицам какие-то особые лакомства, - и, глядя на синего киви, который в этот момент копался в мисочке с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба мира, спросила у Энжина: «Почему вы вообще назвали его Занкой?»

Энжин, который в этот момент заполнял какие-то бумаги за столом, поднял голову и пожал плечами: «Ну, у нас тут есть сотрудник с таким же именем. Занка Ниджику. Приходит помогать по вторникам. Высокий, светловолосый, вечно хмурый. Они с этой птицей реально похожи. Посмотри на него - он на всё смотрит так, будто его все достали, но всё равно делает свою работу. Это чисто Занка».

Рию хмыкнула и перевела взгляд на другого киви - плешивого, цвета жжёной карамели, который в этот момент в очередной раз ходил за синим по пятам и кряхтел. «А этого тогда почему Джаббер?» Энжин отложил ручку, потянулся и ответил: «Потому что у нас есть ещё один волонтёр. Джаббер Вонгар. И эта птица - его точная копия. Прилипчивая, наглая, не понимает слова „нет“ и преследует объект своего интереса с таким упорством, что хочется выйти в окно. Я, когда их вместе увидел, чуть кофе не подавился. Это просто их птичьи копии».

Рию посмотрела на Занку-киви, который в этот момент орал на Джаббера-киви за то, что тот подошёл слишком близко к его мисочке. Потом перевела взгляд на Джаббера-киви, который, получив по голове, отошёл ровно на полшага и продолжил кряхтеть. «Господи, - сказала она. - Это действительно они».

Занка-киви жил в центре уже почти год, когда в один из дней в дверь влетел Энжин. Не в переносном смысле - в прямом: он распахнул дверь так, что она ударилась о стену, и замер на пороге. Вид у него был такой, будто он только что пережил стихийное бедствие.

- У нас новый пациент, - сказал он. - И это... это что-то.

Нового пациента привезли в переноске, обмотанной скотчем в три слоя. Изнутри доносилось шипение, клёкот и звуки, которые Энжин описал как «не птичьи, а демонические». Когда переноску наконец открыли, оттуда вылетел плешивый, искусанный, покрытый шрамами киви цвета жжёной карамели и с порога попытался напасть на ближайшего сотрудника.

- Это киви? - спросил кто-то из практикантов.

- Это дьявол в теле киви, - ответил Энжин.

Птицу назвали Джаббер. Джаббер-киви был найден где-то на окраине промзоны, избитый, с множественными старыми переломами и свежими ранами. Как он выжил - загадка. Как он вообще дожил до этого момента - загадка вдвойне. Но факт оставался фактом: киви был жив, агрессивен до предела и, кажется, вообще не собирался сотрудничать.

Реабилитация шла плохо. Очень плохо. Джаббер умудрялся зарабатывать себе новые ранения на ровном месте: он бросался на стены вольера, если видел своё отражение, пытался пролезть в щели, в которых не пролез бы и хомяк, и однажды устроил драку с собственной миской. Сотрудники заходили к нему только вдвоём и только в защитных перчатках. Энжин, глядя на это, всё чаще задумывался о том, что выпускать такую птицу в природу нельзя - он был опасен и для себя, и для окружающих.

- Оставляем, - сказал он наконец. - Будем думать, что с ним делать.

Кто-то из сотрудников - Энжин потом не мог вспомнить, кто именно, - предложил подселить Джаббера к Занке.

- Ну, они же одного вида. Может, сородич покажет пример. Занка спокойный, может, и этого утихомирит.

Энжин подумал. Потом представил, что будет, если Джаббер нападёт на Занку. Потом вспомнил, что Занка вообще-то может постоять за себя и, что, возможно, это единственный шанс.

Подселение прошло на удивление тихо. Джаббер, оказавшись в вольере Занки, сначала замер - просто стоял и смотрел на синего киви, который в этот момент ковырялся в мисочке и вообще не обратил на гостя никакого внимания. Потом Джаббер сделал шаг. Ещё шаг. Занка поднял голову, окинул его взглядом, фыркнул и вернулся к еде. Джаббер, кажется, впервые в жизни не знал, что делать. Он просто сел в углу и просидел там до вечера.

Через неделю сотрудники заметили, что Джаббер перестал бросаться на стены. Ещё через неделю - что он больше не пытается убить свою миску. Он всё ещё был диковатым и дёрганым, но агрессия ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то, чего орнитологи не ожидали.

Джаббер начал ходить за Занкой по пятам.

Буквально. Куда Занка - туда и Джаббер. Занка к мисочке - Джаббер за ним. Занка на прогулку по коридору - Джаббер следом, как приклеенный. Занка под корягу спать - Джаббер укладывается рядом и таращится на него, не моргая. А потом начались звуки. Низкое, гортанное кряхтение, которое Джаббер издавал, когда Занка был рядом. И прикосновения - он трогал Занку клювом или лапкой за бок, за плечо, за хвост. А потом - за попу.

Птицу, которую позже назовут Занка, принесли в центр реабилитации в середине марта. Энжин помнил этот день очень хорошо, потому что тот, кто доставил переноску, выглядел так, будто его самого нужно было реабилитировать - запыхавшийся, с искусанными руками и с таким выражением лица, будто он больше никогда в жизни не приблизится к дикой природе.

- Вот, - сказал он, ставя переноску на стол. - Нашёл у дороги. Кажется, сбитый. Или подранный. Я не знаю, я не шарю.

Энжин заглянул внутрь. В углу переноски, свернувшись в пушистый шар размером с грейпфрут, сидел киви. Крошечный. Синий. С взъерошенными пёрышками и таким взглядом, будто он уже попрощался с жизнью и теперь просто ждал, когда это закончится. Одна лапка была поджата, и на перьях вокруг темнела запёкшаяся кровь.

- Ну, малыш, - пробормотал Энжин, открывая дверцу. - Давай посмотрим, что с тобой.

Киви зашипел. Не агрессивно, скорее очень устало. Вновь активировался мир, который снова и снова подкидывал проблем. Но когда Энжин осторожно просунул руку в переноску, птиц не стал сопротивляться. Просто прикрыл глаза, будто говоря: «Делай что хочешь, мне уже всё равно».

Осмотр показал несколько ушибов, трещину в кости лапки и общее истощение. Киви обработали, перевязали лапку, накормили и оставили в тёплом вольере с мягкой подстилкой. На лапку надели бирочку - маленькое пластиковое кольцо с номером и пометкой «на реабилитации». Такие вешали всем временным постояльцам, чтобы, когда их выпустят в заповедник, другие орнитологи знали: эту птицу лечили, он под наблюдением.

Шли недели. Киви поправлялся. Лапка зажила, перья перестали торчать в разные стороны и приобрели ровный, голубовато-сизый оттенок. Он начал есть с руки, узнавать сотрудников и даже позволял себя гладить - что для дикой птицы было, мягко говоря, нехарактерно. Энжин, наблюдавший за этим, только хмыкал в кружку с кофе.

- Похоже, этот парень решил, что люди - это не так уж плохо.

Через два месяца, когда пришло время выпускать птицу в заповедник, киви сделал то, чего от него никто не ожидал. Он отказался уходить. В буквальном смысле. Сотрудник вынес переноску на опушку леса, открыл дверцу и отошёл, ожидая, что птиц рванёт в кусты. Вместо этого киви посидел немного на траве, огляделся по сторонам с таким видом, будто его только что глубоко оскорбили, и потопал обратно к переноске. Забрался внутрь. И уставился на сотрудника так, будто говорил: «Ну и что это было? Поехали домой».

Энжин, узнав об этом, долго смеялся. А потом сказал:

- Ну что ж, значит, будет у нас жить. Определим его в постоянные.

Так Занка-киви остался в центре реабилитации. Его поселили в небольшом, но уютном вольере с мягкой подстилкой, корягой для лазания и мисочкой, которую он ревностно охранял от всех, кто пытался к ней приблизиться. Днём он гулял по центру - важно, неторопливо, - и сотрудники к нему привыкли. Если кто-то забывал, что Занка вообще-то птица, а не начальник, он напоминал: мог клюнуть за опоздание с кормёжкой, мог наорать, если ему не нравилось, как убрали в вольере.

Но главная его работа заключалась в другом. К нему подселяли буйных.

Птицы, которые поступали в центр в состоянии дикой паники - бились о стены, о прутья, не давали себя осматривать, - после нескольких дней в одном вольере с Занкой странным образом успокаивались. Может, дело было в том, что Занка сам по себе был образцом пофигизма и транслировал это всем своим видом. Может, в том, что он орал на них, если они слишком шумели. Энжин называл это «педагогическим подходом».

- У него талант, - говорил он. - Он бы в школе работал.

Читал «спор», пока ждал экзамен, а как пришёл домой, то решил нарисовать момент оттуда