МАРМЕЛАД НАЧАЛ ЭТО И Я НЕ МОГУ КАКИЕ ХОРОШИКИ!!!! У МАРМЕЛАДИКСА ЕСТЬ АРТИКИ ПО КИВИВИ!!!
Птицу, которую позже назовут Занка, принесли в центр реабилитации в середине марта. Энжин помнил этот день очень хорошо, потому что тот, кто доставил переноску, выглядел так, будто его самого нужно было реабилитировать - запыхавшийся, с искусанными руками и с таким выражением лица, будто он больше никогда в жизни не приблизится к дикой природе.
- Вот, - сказал он, ставя переноску на стол. - Нашёл у дороги. Кажется, сбитый. Или подранный. Я не знаю, я не шарю.
Энжин заглянул внутрь. В углу переноски, свернувшись в пушистый шар размером с грейпфрут, сидел киви. Крошечный. Синий. С взъерошенными пёрышками и таким взглядом, будто он уже попрощался с жизнью и теперь просто ждал, когда это закончится. Одна лапка была поджата, и на перьях вокруг темнела запёкшаяся кровь.
- Ну, малыш, - пробормотал Энжин, открывая дверцу. - Давай посмотрим, что с тобой.
Киви зашипел. Не агрессивно, скорее очень устало. Вновь активировался мир, который снова и снова подкидывал проблем. Но когда Энжин осторожно просунул руку в переноску, птиц не стал сопротивляться. Просто прикрыл глаза, будто говоря: «Делай что хочешь, мне уже всё равно».
Осмотр показал несколько ушибов, трещину в кости лапки и общее истощение. Киви обработали, перевязали лапку, накормили и оставили в тёплом вольере с мягкой подстилкой. На лапку надели бирочку - маленькое пластиковое кольцо с номером и пометкой «на реабилитации». Такие вешали всем временным постояльцам, чтобы, когда их выпустят в заповедник, другие орнитологи знали: эту птицу лечили, он под наблюдением.
Шли недели. Киви поправлялся. Лапка зажила, перья перестали торчать в разные стороны и приобрели ровный, голубовато-сизый оттенок. Он начал есть с руки, узнавать сотрудников и даже позволял себя гладить - что для дикой птицы было, мягко говоря, нехарактерно. Энжин, наблюдавший за этим, только хмыкал в кружку с кофе.
- Похоже, этот парень решил, что люди - это не так уж плохо.
Через два месяца, когда пришло время выпускать птицу в заповедник, киви сделал то, чего от него никто не ожидал. Он отказался уходить. В буквальном смысле. Сотрудник вынес переноску на опушку леса, открыл дверцу и отошёл, ожидая, что птиц рванёт в кусты. Вместо этого киви посидел немного на траве, огляделся по сторонам с таким видом, будто его только что глубоко оскорбили, и потопал обратно к переноске. Забрался внутрь. И уставился на сотрудника так, будто говорил: «Ну и что это было? Поехали домой».
Энжин, узнав об этом, долго смеялся. А потом сказал:
- Ну что ж, значит, будет у нас жить. Определим его в постоянные.
Так Занка-киви остался в центре реабилитации. Его поселили в небольшом, но уютном вольере с мягкой подстилкой, корягой для лазания и мисочкой, которую он ревностно охранял от всех, кто пытался к ней приблизиться. Днём он гулял по центру - важно, неторопливо, - и сотрудники к нему привыкли. Если кто-то забывал, что Занка вообще-то птица, а не начальник, он напоминал: мог клюнуть за опоздание с кормёжкой, мог наорать, если ему не нравилось, как убрали в вольере.
Но главная его работа заключалась в другом. К нему подселяли буйных.
Птицы, которые поступали в центр в состоянии дикой паники - бились о стены, о прутья, не давали себя осматривать, - после нескольких дней в одном вольере с Занкой странным образом успокаивались. Может, дело было в том, что Занка сам по себе был образцом пофигизма и транслировал это всем своим видом. Может, в том, что он орал на них, если они слишком шумели. Энжин называл это «педагогическим подходом».
- У него талант, - говорил он. - Он бы в школе работал.