мурля

Я иду по рыхлой, похожей на желе и источающей мерзко-сладковатую сырость кладбищенской земле. Никого нет вокруг. Я только чувствую, что на меня уставились откуда-то снизу огромные, налитые тупой пристальностью глаза ежей и слепых кротов, как бы намекающие, что мне здесь не место, среди мертвецов. А кто же я есть? То ли мертвая, то ли живая, так сразу и не сказать. Действительно, одни только мертвецы из себе подобных, да и те так глубоко закопаны, что слова сказанного не расслышат. А что мне среди живых, чем лучше, скажите-ка ежи? Мне спокойно здесь, в молчаливом согласии, где нет уже ни споров, ни разлада, ни бессмыслицы мнений. Здесь все согласны даже прежде, чем начат разговор, потому что никому нет дела. Мертвецы, собственно, это и есть сырая земля, окутывающая их разлагающиеся тела. Ах, как я люблю тебя, моя родная, родненькая смерть. Смерть – безразличие, жизнь – тупая свобода. Разве мертвецу есть дело, что тетка покойного, рядом с плитой которого я стою теперь, ненарочно улыбаясь, приходит к нему каждую неделю и ставит в выцветшую вазу две гвоздички, а иногда и сезонные цветы? Да ну его, покойника. Да ну их всех! Который мертвец в могиле лежит, придавленный землей, а какой по улице расхаживает, среди живых. Разве не заметно, что трупы шастают, почти не подавая виду? А ведь так и есть. И не тот мертвец, у кого глаза поникли да растеклись по лицу, а кого внутри, как говорят, ничего не трогает, кто равнодушен, тот уподобляется смерти. Жаль только, что то, что живо было, только подражать может, и то жалко до жути. Я с любовью вдыхаю сырой, но свежий запах могильной земли, пронизанной насквозь корнями растений, которые благодаря органическому разложению здесь живо растут. Ну что вы уставились на меня, да так, что глаза скоро на лоб полезут, а, ежи да кроты? Животные, странные создания. Уже лишенные тупого равнодушия, но еще не обремененные выбором и моралью, а потому не способные к общению. Вроде живые, а все равно не понимают ничего по-нашенски, по-человечьи. Никакой странности тут нет, я часто прихожу сюда, навестить своих друзей, чьи физиономии не меняются, сколько я сюда хожу. Всё в одной гримасе, обычно, почему-то, радостной. Наверное, это чтобы подчеркнуть, что живыми они когда-то были, и были действительно живы, а умерли только когда сердце остановилось и смерть подошла так близко, что не убежать. Я беру горсть кислой земли, пытаясь придать ей форму. Но та лишь сочится между моих черных пальцев, рассыпаясь на крошки, которыми я подкармливаю местных кошек. Здесь я своя. Здесь я чувствую себя живой. Здесь я не боюсь смерти, потому что боюсь ее здесь сильнее всего, а значит, еще далеко мне до тесного подражания тихому ее безразличию. Я жива, жива…

– Я мечтаю увидеть мир таким, какой он есть, настоящий, подлинный, открытый. Хочу узнать каждую мелочь, посмотреть в каждые невинные глаза, в детские глаза, чтобы разглядеть его в чистоте. Интересно, будет ли он красив?
– Ну конечно, будет. Достаточно посмотреть на самый обычный куст земляники, сперва раскрывающийся мелкими белыми цветочками, а позже дающий вкусные ягоды, которые можно есть прям так, а можно с молоком. Разве не прекрасно?
– Сегодня же видел на улице девочку, поедающую землянику. Наверняка в ее глазах отражалась именно она. Честно говоря, увидев эти сладкие спелые ягоды, мне захотелось у нее их отобрать, просто вырвать из рук, это было бы не сложно, если, разве что, у нее под юбкой не был спрятан пистолет. Но я побоялся, вдруг мир начнет мне за что-нибудь мстить? Нет, не бог вовсе, а мир. То, на что бог не способен был бы, из-за приписанного ему страждущими милосердия. Так ведь хочется, чтобы над тобой хоть кто-то сжалился, пусть даже это будет бог, творящий свое милосердие огнем, то есть ты сам. Но не могу же я во все стороны размахивать ножом, верно? Да и к чему это приведет? На меня в ответ направят тысячу таких же ножей, и еще несколько тысяч ножей получше. Знаешь, я думаю, что у мира есть одна громадная привилегия – у тебя есть всего одна секунда, секунда, делящаяся на бесконечное множество, чтобы попробовать его атаковать, а у него есть время, и остальное, необходимость, возможность – это его ножи. И самое страшное, что ему ничего от тебя не надо, а тому, кому ничего не надо и дать нечего, получается жить это тоже значит давать то, чего у тебя самого нет, тому, кому это не надо. Определенно поэтому, мир не может мстить. Но в такой ситуации и земляника уже не особо и нужна. Действительно, еще немного хуже, и мир обрушился бы от собственной тяжести.
– Но есть же еще человек, другие люди.
– А другие люди ничуть не лучше мира. Только требуют они больше, мстят и землянику любят. Ничего не может быть хуже, чем увидеть в человеке просто часть мира, обычной фактичности, а ведь так происходит почти всегда. В сущности же человек много хуже мира, нечаянно оживший уже в процессе гниения его труп. Чем вон тот человек подальше от нас отличается от земляники, о которой ты говорил? Да только лишь тем, что она вкуснее.

23

Уже глубокая ночь, моя темная улица, родная темная улица, упирающаяся в высокую пахучую сосну и узкую тропинку к железной дороге. Ноги шаркают по липкому снегу, я иду с прогулки, я гуляла вместе с яркой луной и тишиной, иногда звенящей в шуме поездов. Калитка, ведущая в наш двор. Я всегда боялась ее в ночи, особенно стоя со стороны дома, когда только эта старая калитка защищает от множества ног, будто топчущихся в просвете между нею и снегом, поджидающих меня, спрятанную за гниющими деревянными досками, где никто до меня не дотянется. Там на этот раз действительно кто-то стоял, возле голой липы, в своих корнях носившей колокольчики, удивляющие каждый раз прохожих. Черный силуэт, лицо закрыто, стоит, стоит прямо у нашей калитки, глядит в землю, неподвижный. Скорее надо зайти, я быстро закрою изнутри. Захлопываю калитку, руки в карманы, где мои ключи? Сбегать в дом, наверное оставила где. Отпускаю калитку, но незнакомец тут же хватается с другой стороны, пытается зайти, я тяну на себя, обратно, снова упускаю скользкую ручку, руки холодные, слабые. Он врывается ко мне во двор, я подняла глаза, так страшно, что тело немеет, но глаза я подняла. Погодите-ка, девочка, ты кто? Что с тобой? Сквозь тьму я вижу ее лицо, совсем замерзшие синие губы, сама она почти белая. Пойдем в дом, погреемся, как же ты так, кто тебя не пустил? Я укрыла ее тело своим пальто, мы дошли до дома. Под одеждой все ее тело было похоже на иней, тонкое холодное тело. Руки во льду, который уже начал таять от тепла в доме.
— Сколько же ты там стояла у калитки?
— 90 минут. Не слышно ведь дома, когда со двора по калитке стучишь. Я ждала, просто ждала, что кто-то выйдет.
Ее руки начали оттаивать и сделались красными.
— Опусти руки в тазик, там вода горячая, опускай. Опять ключи потеряла? Ну ничего, грейся.
Сколько бы она ждала, если бы я не вышла? Господи, маленькая замерзшая девочка, совсем одна. Просто немыслимо, сколько бы она еще стояла там.
— Ну как, стало теплее? Хорошо.
Я ведь знаю тебя, я знаю. Все наладится, обязательно.

Мне еще часто снятся дикие звери, например пантеры или рыси. Они пытаются напасть, а я или бегу, или замираю, стараюсь сделать так, чтобы они меня не заметили. Обычно замечают, замечают и начинают охотиться. Я испытываю в эти моменты леденящий страх, который ощущается во всем теле. Сегодня мне снилась пантера с черной лоснящейся шерстью. Она даже проникла в мой родительский дом. Страшнее всего в этих диких животных то, что они преследуют только свои хищные цели и никогда не услышат тебя, а ты их, ваша война абсолютно немая.

Мы были в кафе, по полу ползал паук, маленький полупрозрачный паук. Никому нет дела что там у тебя за извращенная любовь к русскому северу, или к леворадикализму, оригами, цветы на подоконнике или какая другая девиация. Храни свои мысли между Богом и собой. Мое Я кончается на серии и номере паспорта, моя посмертная маска будет снята с фотографии на карте москвича, и 10.5.10.20.6.3.19.6.15.1.23.21.11, и будет выставлен счет, и будут плакать дети и все будут наполнены ненавистью и стыдом, в память обо мне ненавистью и стыдом. Мне есть что терять, я Ксения Собчак и мне есть, что терять. Мне уже если честно прямо противно от ваших лиц, не говорите слишком громко, не стройте рожи, не совершайте глупости, думайте над тем что делаете, просто не прикасайтесь в конце концов, не отвлекайте, каждое красивое животное прыскается ядом как, например, скорпион крадущаяся смерть. Не тяните руки к уличной кошке. Вы еще может выйдете на улицу и станете кричать в защиту русского леса? Мне вот нравится шапка патриарха кирилла с серафимом-прицеливания на лбу. И он был самый стильный на той вечеринке. Я вот еще что думаю — надо запретить, надо отнять, всех убить. Но я еще думаю, что наведу прицел в толпу и буду плакать, а за моей спиной будут смеяться, смеяться, и смеяться. А потом на команде фас просто растерзают, и будут ведь правы. А если увидеть лицо врага, которого раньше любил, среди толпы по ту сторону баррикад? Конечно, меня убьют первой, и еще посмеются над моей сердобольностью, мол, по старой любви дала себя придушить. Еще у меня есть полис омс. Это помогает мне чувствовать себя живой, и особенной. Я даже скрывать не буду, что горжусь этим. Тут надо жить так, чтобы там быть готовой к схватке с богом, ну так прям в рукопашной. Моя личность растоптана, так что в целом можете что угодно делать, только используйте с умом. Мое Я заканчивается на осведомленности о себе. 1312 я злая молодежь, я страх и ненависть
Да, смерть, да, смерть, да, смерть
Я никогда не смогу быть с Богом, потому что я всегда была с головой в своих и чужих грехах, в моих мыслях всегда был бардак и мрак, тьма. Тут остается только плакать, от того, что люди ведь радуются, ведь правда хорошие они, правда любят людей искренне, правда искренне чураются греха, правда просто хорошие. Мне, чтобы быть хорошей, надо прям трудиться, надо забывать о том, что я всю жизнь рука об руку с этой чернотой, и не могу поверить, что меня не разорвут, если я отпущу. Никто не учил меня любить, но я очень хорошо научилась ненавидеть. Остается только плакать, плакать и довольствоваться просто тем, что Бог как бы присутствует, где-то, как-то, но ко мне особого отношения не имеет. Спасибо хоть на маломальской способности любить и за любовь ко мне которой я недостойна. Я уж лучше просто попаду в ад, все, сдаюсь.

Вот мы едем друг с другом в метро и возможно даже уступаем друг другу места, соблюдаем обязательства, держим слово, поступаем с людьми по-человечески.
Но все мы знаем, что отречемся от этих людей при первом искушении, если не совсем безрассудны, и не надеемся, что они не отрекутся от нас.
Люди предают, но не потому что разлюбили и не по своей вине. В мире не надо любить, достаточно просто выполнять обязательства и получать результаты.
Просто говорить о любви, имея ввиду банальное уважение к другому. Просто говорить о любви когда по ту сторону мертвый и общий человеческий образ.
А вы попробуйте любить когда надо выбирать, когда надо жертвовать, когда не противиться злу, когда убивать, когда любят не на ваших условиях. Любить своих врагов — это не милосердствовать в отношении человека с повязкой другого цвета на плече, это продолжать быть союзником с союзником, даже когда он ведет себя как враг, не убивать в нем свободу быть врагом. Лучший союзник — это мертвый союзник, потому что он всегда будет как бы за тебя.
Такую любовь можно только выбрать, только рискнуть на нее.
Будьте честны, сможете ли кого-то вообще любить. Можно только предполагать, что сможете, только сделать выбор и надеяться, что хватит сил. Повезет, если хватит, повезет, если человек поможет его любить, если будет любить в ответ.
Если ты любишь всех, ты не любишь никого.
Любовь — просвет в человеческих отношениях и единственное, что припасено у Бога для людей, больше ему нечего нам предложить.

Все любят мёртвых: удобных и тихих
Все любят мёртвых — любите живых

Спи сладко, мой любимый ангелочек 💔