Уже глубокая ночь, моя темная улица, родная темная улица, упирающаяся в высокую пахучую сосну и узкую тропинку к железной дороге. Ноги шаркают по липкому снегу, я иду с прогулки, я гуляла вместе с яркой луной и тишиной, иногда звенящей в шуме поездов. Калитка, ведущая в наш двор. Я всегда боялась ее в ночи, особенно стоя со стороны дома, когда только эта старая калитка защищает от множества ног, будто топчущихся в просвете между нею и снегом, поджидающих меня, спрятанную за гниющими деревянными досками, где никто до меня не дотянется. Там на этот раз действительно кто-то стоял, возле голой липы, в своих корнях носившей колокольчики, удивляющие каждый раз прохожих. Черный силуэт, лицо закрыто, стоит, стоит прямо у нашей калитки, глядит в землю, неподвижный. Скорее надо зайти, я быстро закрою изнутри. Захлопываю калитку, руки в карманы, где мои ключи? Сбегать в дом, наверное оставила где. Отпускаю калитку, но незнакомец тут же хватается с другой стороны, пытается зайти, я тяну на себя, обратно, снова упускаю скользкую ручку, руки холодные, слабые. Он врывается ко мне во двор, я подняла глаза, так страшно, что тело немеет, но глаза я подняла. Погодите-ка, девочка, ты кто? Что с тобой? Сквозь тьму я вижу ее лицо, совсем замерзшие синие губы, сама она почти белая. Пойдем в дом, погреемся, как же ты так, кто тебя не пустил? Я укрыла ее тело своим пальто, мы дошли до дома. Под одеждой все ее тело было похоже на иней, тонкое холодное тело. Руки во льду, который уже начал таять от тепла в доме.
— Сколько же ты там стояла у калитки?
— 90 минут. Не слышно ведь дома, когда со двора по калитке стучишь. Я ждала, просто ждала, что кто-то выйдет.
Ее руки начали оттаивать и сделались красными.
— Опусти руки в тазик, там вода горячая, опускай. Опять ключи потеряла? Ну ничего, грейся.
Сколько бы она ждала, если бы я не вышла? Господи, маленькая замерзшая девочка, совсем одна. Просто немыслимо, сколько бы она еще стояла там.
— Ну как, стало теплее? Хорошо.
Я ведь знаю тебя, я знаю. Все наладится, обязательно.