Месяц назад я размахивала заявлением порезать зачаток своей книги на посты для тгк. Размахивала убедительно. В итоге не выложила ни одной главы.

Спасибо моим двум друзьям (уверена, мир выдал мне их авансом) за поддержку и мягко заданный вопрос:

— Спустя время, держа в руках книгу или телефон с постами в телеграм-канале, за что ты будешь себя уважать?

И всё встало на свои места.

В конце концов, я ведь могу написать книгу и не выпускать её. И тихо гордиться собой.

Если заглянуть поглубже в колодец этого страха, на дне отчётливо видны материнские глаза.

Весь июнь я волочила за собой чемодан, набитый камнями со дна этого колодца, и не могла говорить с мамой даже в мессенджерах.

Две недели назад я всё же решила писать книгу.

Прежде чем позвонить ей, я порылась в прошлом. Память услужливо достала два наших самых громких конфликта и намекнула, что для заветного триптиха не хватает всего одного.

Набирая её номер, я договорилась с собой: как бы там ни было, главное, что я у себя есть.

А затем на одном дыхании выпалила:

«Ма, я решила всё-таки написать книгу в жанре автофикшн. Последний месяц я много думаю об этом. Мне тяжело от мысли, что она тебя ранит. Потому что сейчас между нами всё хорошо. А не как с папой.
Я спросила себя, когда вообще смогу её написать. Ответ привёл меня в ужас: когда тебя не станет.
Мне стало горько. Оттого, что я будто могу жить своё только тогда, когда тебя не будет.
Потом я представила, что ты никогда её не прочтёшь, и мне стало ещё ужаснее.

Я напишу её. У тебя будет выбор: читать или нет».

Я замолчала. Всё это наконец было сказано вслух. В ушах ухало, щёки горели, будто меня отхлестали крапивой.

Что мама ответила, останется между нами. Сейчас важно другое: я наконец произнесла то, что раньше не могла даже нормально подумать.

Разговор был тяжёлым. С затяжными паузами.

В какой-то момент я сидела на кровати и не чувствовала пола, будто все тридцать этажей подо мной превратились в бездну.

Тело сковало так, что Ария начала тыкаться носом мне в ладонь и тихо скулить, глядя исподлобья.

Учитывая, что никто никого не обозвал, не послал нахуй и не бросил трубку, это был самый адекватный конфликтный разговор за всю историю наших отношений.

Когда я положила трубку, было одиннадцать вечера. Я проревела до шести утра.

Меня снедало одиночество. И одновременно распирало от гордости: я наконец прекращаю играть удобную, всепонимающую дочь. Даже для матери.