Кольчатые черви и Линейка Транспортировна

К семи смертным грехам я карандашом приписываю восьмой, что не столь по счёту, сколь по символу означает бесконечную интеллектуальную беспробудность. Это когда нет ни опыта, ни знаний на заданную тему, и человек бросает привычное: “Не знаю, что сказать” - раз за разом, по любому поводу.

Для меня интеллект это не про отсутствие ошибок, а про умение мыслить, рассуждать и копать вглубь даже в незнакомых темах. И я не про тех, кто с гримасой кандидата околовсяческих наук вещает невпопад. Я о возможности предположить, зная, что можешь ошибиться. Хотя, конечно, смелость не равно безрассудство.

Помню, в детстве, за неимением возможности показать зубы под колпаком матриархата, я нашла утешение в выражении своего ̶е̶б̶у̶ч̶е̶г̶о̶ мнения в школе, перед учителями. Нонконформисты там не приветствовались, да и в то время это звалось “неудобный ребёнок…невыносимый ни для сверстников, ни для учителей.
У меня был только один союзник. Наша биологичка Елена Константиновна. Она не искала признания ни учеников, ни коллег. Я уважала её за это и, покрываясь инеем от осознания, признаю, кажется, мы узнали друг в друге себя. Тогда она, женщина под бодрый полтос, без мужа и детей, казалась нам несчастной, но лишь сейчас я понимаю: она шарила. Она выбрала быть счастливой.

Елена Константиновна ненавидела всех детей без разбору, но меня, пишу это не без лукавой улыбки (и что вы мне сделаете?), любила своей какой‑то очень странной любовью.

Она разносила всех, особенно плаксивых отличников, бесконечно выуживавших свои пятёрки фальшивой сыротой под глазами. До сих пор помню: их гундение пахло слабостью, и я предпочитала быть отпизженной дома за честную четвёрку или гордую тройку, чем это..

Как-то мы писали у нее очень важную контрольную работу, с нулевой возможностью списать. Особенно строго она относилась к тем, кто выбрал её предмет под ГИА. Естественно, среди этих сумасшедших была я. Помню то самое утро, когда мы шли узнать какой оценки кто удостоился, и даже неприятно так дрожали коленки..Мы зашли в колыбель квинтэссенции недовольства, в кабинет Елены Константиновны. Ныне пубертатно острые на язык перед другими учителями, мы сложили клинки в ножны, превратившись в совершенных щенков, зная, кто тут вожак. И нет, она не била нас указкой, лучше, она владела словесным джиу-джитсу: без единого жаргонизма могла заткнуть любого подростка. И даже внучку директора. И даже сына офицера.

В то утро она раздавала классику школьной жизни: мол, у судьбы явное чувство юмора, иначе как можно было собрать всех балбесов в один класс? В руках она держала стопку двойных листков, продолжая прожарку.

— Контрольная написана ужасно. Вы — бездари, но это ничего, дворники ведь тоже нужны этому обществу.
Затем, улыбаясь уголком рта, она кинула:
— Боровичок у меня особенно выделился..

Моё тело вжалось в стул по привычке. Внутри не было ни стыда, ни страха за дурную оценку (и последующие пиздюли от маман), я скорее боялась потерять любовь единственного человека в этом убогом месте, называемом школой. И ещё я боролась с раздражением, вставшим в горле, як скомканный лист «Работы над ошибками», из‑за этой уменьшительно‑ласкательной формы. Ненавижу диминутивы. Ненавижу. А моя фамилия вообще не склоняется.

Пожалуй, только Елене Константиновне можно было так говорить. Я знала, в этом была нежность. И лучше получить её от той, кто раздаёт остальным ментальные подзатыльники, чем от той, кто гладит всех. Я с детства уяснила: тот, кто любит всех, на самом деле не любит никого.

— Только Боровичок у меня отличился! — там была какая‑то тема о доказательстве превосходства кольчатых червей над плоскими. — Ответила прямо противоположно верному, какая молодец, но за 20 лет моего преподавания я впервые почти полезла перепроверять свои же ответы. Блестящая аргументация. Надо идти в адвокаты. Потому, оценка «пять с минусом».