Когда вдруг выясняется, что ты можешь выбирать, на кого опираться

После долгого хождения по кругу с отцовской темой и ПТСР от прошлых отношений я очутилась в довольно банальной эмоциональной яме: много анализа, мало живого опыта другой концовки, поэтому я просто замолчала. Взяла паузу с выступлениями и стихами, перестала размахивать своими страданиями на публику и тихо пошла тратить поэтические деньги: на скопившиеся гонорары купила себе MacBook и впервые в жизни села писать книгу, не подборку, не сборник, а полноценный роман, который сейчас называется «Бестелесность».

Жила в режиме «дом.текст.отцовская рана». Писала историю девочки (и её папы) и не понимала, как вообще можно закончить этот сюжет, если в жизни он тоже не имеет никакого финала, только бесконечное эхо. Параллельно из подвала памяти поползли старые слои семейного пиздеца, и я с некоторым ужасом пересматривала своё шизоидное укрытие: как я годами жила в книгах, алкоголе, сериалах, играх… в чём угодно, лишь бы не в собственном теле и не в собственной биографии. В какой-то момент стало ясно: если я не заберу у этой истории право голоса, она так и будет рассказывать себя за меня.

Февраль не то чтобы всё изменил, но сменил градус. Я стала прислушиваться к себе так, как раньше прислушивалась только к чужим текстам: где заканчивается бесконечный разбор полётов и начинается жизнь, где ещё я пишу «Бестелесность», а где она уже начинает писать меня. Откапывала травмы покинутости и отвержения, снова и снова возвращалась к отсутствующему отцу, отслеживала, как эта дыра до сих пор простреливает выбор людей, городов, маршрутов. Параллельно много виделась с друзьями, много тренировалась, как будто собирала себе новый скелет и мышечный корсет под эту историю, чтобы не только вспоминать, но и выдерживать.

В этот момент я решила больше не общаться с отцом: уважительного контакта с его стороны не выходит. Это решение далось болью, но стало облегчением. Я впервые поблагодарила себя за то, что смогла стать сама себе опорой, которая может меня защитить. Подвал памяти постепенно переставал быть свалкой и становился моим личным архивом: да, мрачным, но уже моим.

К концу зимы Москва перестала ощущаться тюрьмой и стала чем-то вроде пролога. Пару дней назад я разрешила себе Самару как пространство, где мне пишется легче, и наконец честно призналась: мой текст рождается не в абстрактном «когда-нибудь, когда я всё пойму», а в очень конкретных траекториях: квартира, старый город, харио Берлин в Кофе Бине по Ленинградской, холодный воздух на Волге, от которого щёки горят… Это тот случай, когда я не ждала, что меня куда-то перевезут, а сама передвинула свою жизнь туда, где мне сейчас лучше.

И это движение между городами неожиданно подсветило главный нерв «Бестелесности»: девочка, которая всю жизнь ждала, что кто-то приедет и вытащит её из её детства, очень медленно превращается во взрослого автора, который сам выбирает, где ему жить, о чём писать и на кого реально опираться, а не фантазировать.

Сейчас, оглядываясь на эту зиму, я понимаю, что моя эмоциональная яма тихо переквалифицировалась в рабочую шахту: из того же тёмного, липкого материала вдруг начала вырастать конструкция романа. Я всё ещё не знаю, чем закончится «Бестелесность», и не обещаю себе никакого хэппи-энда, но впервые за долгое время есть ощущение, что финал будет не вымучен из теории и цитат, а вынесен из тела… с синяками, кашлем, но своим.

Если уж мне досталась эта история, рассказывать её буду я.