Я в тине, как в зелёнке,
Себя мне стало жалко,
И я одной девчонке
Шепнула: — Я русалка.

Девчонка поглядела:
— Тогда другое дело!

Агнию Львовну в контексте новой книжки Маръи Малми «На моём зелёном лице всё написано» я вспомнила не только из-за зелёнки и русалки, хотя, может, и этого было бы довольно. Однако вот ещё одно пересечение, чуть менее очевидное: и в стихотворении, и в повести речь в том числе идёт о — pardon my French — копинг-стратегии. Вот произошёл некий ахтунг (разной степени глубины), и человек как-то с ним справляется, что-то себе придумывает. Безымянная девочка у Барто становится русалкой сама, Серафим у Малми уверен, что русалкой обернулась его мать.

Подростку нужно как-то уложить в голове то, что случилось с близким человеком. Мамы т а к не поступают. Ясное дело, это просто нелюдь.

Здесь, как и во «Всё будет как сосны», границы реальности будто немного размыты. Да, вся хтонь, вроде бы, легко и логично объяснима, мы ж все теперь спецы по психологии, чо. Но всё же, всё же — за этой логикой характеров, событий, способов восприятия, будто маячит ещё что-то — это как в детстве, засыпая, смотришь на корявую ветку за окном, и прекрасно знаешь, что это всего лишь ветка дерева, которое растёт тут тыщу лет, но в то же время — так же прекрасно! — знаешь, что стоит тебе отвернуться к стене, пальцы-прутики сожмутся в кулак и постучат в стекло.

В двух книгах Малми, что я прочла, мне нравится как раз эта тёмная магическая изнанка мира, которая будто бы есть, а будто бы — просто помстилась, настолько ты сроднился с рассказчиком (который так-то может оказаться ненадёжным, даже сам того не подозревая).

Впрочем, нравится мне у Малми не только это вот присутствие некоего мóрока, но и «многое другое»™.

Однажды я забацала список того, что бесит в подростковых книгах (вот тут первая часть, все прочие сразу за ней, а выше есть некоторые вводные), так вот в книгах Малми не найти ни одного из бесячих пунктов, такая уж она молодец, по версии меня.

Например, подростки здесь мыслят и разговаривают, как подростки, а не как тётеньки средних лет (уж не знаю почему, но у отечественных авторов это частый косяк). Все они разные, все они — pardon my French again — продукт своей семьи и в то же время среды вне её, и головы у всех устроены и работают по-разному (и не всегда с первого раза хорошо и удачно, что ценно, ибо жизненно).

И это правда здорово, что в персонажах ты видишь живых людей (что запрещено литературоведам, но необходимо читателям) — не выразителей сверхценных (нет) идей автора, не сюжетные подпорки, не клишированные картонки, а людей, проживающих свою историю, которую ты можешь прожить вместе с ними.

Собственно, литература-то, особенно для детей и подростков, и должна работать примерно так, однако почему-то для некоторых авторов это оказывается сложным или, что ещё хуже, неважным. Потому я всегда радуюсь, если найду что-то, ну, настоящее, что ли. Вот как здесь, у Малми.

О!
А ведь Пушкин же ещё. Пушкин.
Пушкин не как funny hat для русского мальчика в Финляндии, а как вполне себе важная часть повествования — такая, пожалуй, метамодернистская (особенно учитывая школьный спектакль). Изыми из этой истории «Маленькие трагедии», и книга будет совсем другой.
Вообще эта пушкинская тема будто бы требует отдельного вдумчивого поста, но коль скоро я не пушкинист, не уверена, что такое осилю.

Удивляюсь, как осилила и этот вот пост, потому что нет для меня ничего сложнее, чем написать о книге, которая понравилась. Ругаться-то — совсем другое дело! Но тут ругаться совсем не хочется. Хочется, пожалуй, перечитать, вот что.