Громкие удары эхом разносятся по холодной полупустой ванной, уходя высоко в небо. В дверь долбили с такой силой, будто пытались её выбить, но это не имело смысла, ведь тот единственный, кому это было нужно, сейчас свисает на прикованных к трубе запястьях и вздрагивает всем телом, когда от резкого звука его выдёргивает из полудрёмы. Это был акт запугивания ради потехи.
Нил подвинул затёкшие руки, меняя положение. Корочки на кистях снова кровили. Он упёрся потным лбом в трубу. Грязные пряди прилипали к коже, вызывая дикий зуд. Нил попытался почесаться, но шершавая ржавчина только сильнее раздирала раны, заставляя глаза слезиться, а лёгкие сжиматься.
Нил утопал в сожалениях и жалости к себе одновременно злясь, ведь рн не имел никакого права ни на то ни на другое. Нил уже знает, что будет дальше, знает, что это место — последнее что он увидит, знает, что уже поздно драпать и нужно было делать это раньше. Но по своей глупости он решил, что жалкий вывих это достойная причина остановиться. Зазнался и решил, что пустыня укроет его, но что же тогда не оверблюдился и не обосновался там окончательно, тихо уминая кактусы, раз там так безопасно?
Когда он услышал хруст сухой травы и звон сдвигающихся колей его уже скрутили крепкие мужские руки, а перед глазами застыла безумно счастливая женская рожа. Надвигающийся ураган поднимал ввысь уложенный гелем высокий хвост Лолы хлёстко шлёпая Нила по лицу, противные волосинки забивались в рот и резали глаза, но Нил не моргал. Он смотрел страху прямо в глаза и с режущей болью в животе осознавал, что самый страшный его кошмар на самом деле не перед ним, а крепко сжимает его кисти позади.
Он, чёрт возьми, так оплошал. Как он вообще умудрился не заметить идущую по пятам смерть, когда ей даже негде было спрятаться — вокруг лишь выгоревшая земля, палящее солнце и ни единой тени, в которой могло бы затаиться зло? Но, может быть, это зло всегда таилось в темноте его прошлого, вечно преследовавшего его изнутри черепа, где оно комфортно устроилось в мягком кресле и шептало гадости по ночам изматывая и отвлекая внимание на себя.
Сейчас отвлекать было незачем, оно добилось своего. Нил сам сидел в кресле, в самом центре своих кошмаров видя их наяву и тот голос наконец заткнулся. Но это не приносило спокойствия.
От бессилия Нил уставился в пол. Когда-то белая плитка теперь напоминала палитру художника-маньяка, смешав на себе все существующие оттенки алого и коричневого. Треугольный узор едва проглядывал сквозь зловонное месиво. Такая плитка была приклеена повсюду и, судя по всему, являлась единственным, на что здесь вообще потрудились потратить деньги, не считая огромной трубы, непонятно зачем возвышавшейся в метре над землёй и делившей комнату пополам. Ванная не была оборудована ничем от слова совсем. Ни раковины, ни душа, ни даже подобия сантехники — только дыры в стенах и полу, оставленные, видимо, для водопровода.
Свежие моча и кровь стекали по телу Нила и скапливались в углу комнаты из-за кривого слива, не уходя полностью и консервируя Нила в мерзком запахе железа и ацетона. Ни ламп, ни других средств освещения в комнате не было, но был стеклянный потолок. Нил знал, что пробыл здесь всего двое суток, но они тянулись, как раскалённое стекло, и он чувствовал, что вот-вот достигнет своего пика. Тонкая ниточка порвётся, согнется под силой гравитации и навеки застынет в этой несовершенной, уродливой форме.
До мяса разодранные запястья зудели и жгли так, что Нил бы заплакал, если бы в нём ещё оставалось чем. Кандалы, похоже, подбирали с особым усердием: никель с латунью, идеальное сочетание, если целью было доставить заключённому как можно больше неудобств. Руки то немели, то начинали неприятно покалывать, стоило ему сменить положение и крови вновь добраться до онемевших пальцев. Впрочем, возможно, кандалы даже приносили пользу. Вряд ли Нил смог бы лечь, учитывая, в каком состоянии находились обе стороны его торса, а так у него хотя бы была возможность немного расслабиться.
