Представьте, в селе Кулеватове Моршанского уезда на пригорке стоит большой двухэтажный помещичий дом в стиле ампир, а в нем и вокруг него – чего только нет. Три тысячи десятин пахотной земли, сады, лес, мельница, тучные стада, а дальше по длинному-длинному списку (здесь и далее – С.А. Давыдов, «Записки старого взрывника»). В нем – большая дворянская семья, родители с детьми. Отец – Давыдов, Александр, знатен, потомок, из Гербовника, столп. И осенью 1917 г. кругом начинают громить помещичьи усадьбы.

Пришли трое от крестьянского схода: сами решайте, громить вас или не громить. «К этому времени мама подготовила полный перечень нашего имущества и сказала тем мужикам, что имущество это теперь общественное и как общество крестьян распорядится, так и будет. Так что и громить имение не надо!»1

Снова – сход. «После бурных дебатов» решили все разделить по едокам. «Решением схода нам отрезали кусок земли около сада, выделили три лошади, три коровы, двадцать овец, свинью супоросную, а из инвентаря — плуг, соху, пару борон, жатку и ещё что-то по мелочи».2 А из дома не выгнали.

Хороший у нас народ. По весне «много любопытных набежало смотреть, как бывший барин землю пашет… С горем пополам четвертую часть ярового клина он все-таки вспахал, а когда утром пришел на свое поле, оно оказалось вспаханным и проборонованным. Это мужики кулеватовские ночью вспахали и, главное, сумели сохранить в тайне, кто пахал».3

В 1918 г. начались аресты и расстрелы ЧК. Кого-то прямо по дороге, чтобы не возиться, не тащить в Моршанск. Отца взяли.

А через много лет, в 1940 г. он столкнулся в городе со своим конвоиром, и тот ему сказал: «Я заглянул в комнату. Вижу — вы с женой стоите, крестите друг друга, а рядом девочка плачет, во мне сердце упало, жалко стало, подумал: не стану расстреливать, доставлю в Моршанск. Скажите спасибо вашей дочери, она вас спасла».4

И еще спасибо крестьянскому сходу — написали ходатайство об освобождении. Он – свой, он – наш. Отца выпустили, и жизнь потекла через крестьянские восстания, через обыски и отъемы («у мамы был набор ножниц для швейных дел, так и его забрали»), пока дело не закончилось нэпом, и тут началась самая лучшая и сытая деревенская жизнь за все времена на Руси.

Кем только ни был высокочтимый отец семейства! Выбрали зав. волостным отделом народного образования – в доме своём, помещичьем, в народном театре играли Островского. Библиотеки в школах по всей волости ставил. Снова арестовывался – как заложник (крестьянский сход освободил). Призывался в армию. А сход скидывал ему в аренду то бывший помещичий, его же яблоневый сад (нечто чудесное), то его же кирпичную мельницу (а то разрушатся). Чтобы все росло и работало.

А потом – бессилен здесь сход – их выгнали из большого дома, ибо «осенью 1925 г. вышло постановление правительства о повсеместном выселении бывших помещиков из их бывших усадеб».5 Дом, конечно, тут же сгорел, якобы детишки подожгли. «А причина была в том, что существовала легенда, будто где-то в стенах дома наш предок Федор Андреевич замуровал ослиную шкуру, полную золота. И дом разобрали по кирпичикам, но никакой ослиной шкуры не нашли».6

Что делать, куда деваться? Бабушкина присказка в русских деревнях. «Еще весной продали Гнедко, и денег хватило на то, чтобы купить избу-четырехстенку с сенями, двором и большим огородом на самом дальнем конце». А избу окрестили «Монплезиром».

Бодро, свежо – вперёд! Искать, как жить! «Средств к существованию не хватало», пахотную землю вернули обществу и пошёл Александр Давыдов, родом из Гербовника, отец семейства, на заработки юрисконсультом в Тамбовский базарный комитет, защищать торговцев от властей. На дворе – нэп, сыто, подводы с продовольствием, хорошая жизнь.

Тучки, между тем, сгущаются. Год 1928, год перелома – его лишают избирательных прав. Новое дворянское звание — «лишенец»! Детям в школы нельзя как потомкам лишенцев. Они мечутся, где бы что-то хоть как-то окончить. Ищут, пристраиваются, просят.