Стал глядеть прямо вниз», корзина съехала вбок. Могу!
«За что-то цепляясь руками и ногами я стал влезать выше... приподнялся аршина на полтора» (больше метра); дергал, крутил веревку! Впереди —труднейшая доля пути», еще на 2 аршина вверх (1,5 м), к самому «отверстию шара», прямо над бездной! «Что бы произошло, если бы мне пришлось лезть дальше»?

Но веревка, прекрасная веревка – он что есть силы встряхивал ее! — распуталась вдруг сама, «плотная и гибкая», из шелка! «Крепкая, упругая и тонкая» — клапан был освобожден! Можно достичь земли!

Нет, еще нельзя! Два толстых вервия, в пуд весом, как змеи, развевались под шаром! Без них мягко не сядешь; а они запутались! Прелестный якорь — кошка, и еще — змея — «гидроп». Когда садишься, волочится по земле, сбивая шару его прыжки. Его нужно втащить в корзину и размотать!
Д.И. выудил гидроп (занял «все... пространство корзины»); «с узлами разобрался»; спустил гидроп за борт, пусть развевается, после чего решил сесть и закусить.

Уселся на мешок с песком и «сильно обрадовался, увидев булку и бутылочку с чаем, еще теперь чуть теплым». Спасибо друзьям! Закусывая, предался размышлениям: «Отчего науки не имеют достаточных средств для выполнения своих мирных целей? Отчего даже в мирное время все средства имеются для войны?». Дно корзины было глубоко, сбоку и снизу — камышовые прутья; сверху виделись веревки и внутренность шара, летящего в космос; «окружающего не видно».

«Сколько времени отдыхал и думал?» Не знаю! «Стоял ли я на месте или передвигался»? Не знаю! Но все же в «открытой… вольной среде», где «никто не мешал» думать, мысли его вернулись к спуску. Как сохранить «надлежащее присутствие духа»? Как остаться «не в клочках, как это бывает»? Ждать, когда шар сам по себе спустится или нет? Дождаться, когда развеются внизу облака?

Шар, между тем, все поднимался, вращаясь; в 8.00 достиг 3 ½ верст (ок. 4 км); в 7.20 «показался под облаками край земли», там были две реки; какие — неведомо. Сестра и Лутосня? Волга и Шоша? На карте «ничего подобного не было».

В 8.30 Д.И. решил спускаться сам, лишая шар силы. На высоте 2½ верст было слышно мычание коров. Еще ниже «мне кричат: «А куды тебе?». Отвечаю: «В Клин». В ответ: «Чаго?». Значит, «слова «Клин»… не знают… улетел от Клина далеко». Снова кричат: «Спущайся, свежая рыба есть»! Сбросил песок, перепрыгнул «болото, озеро и лес». В 9.10 был почти у земли, внизу бежал народ. Закричал одному, «с добродушнейшим лицом»: «Держи веревку и замотай»! Тот «успел захватить веревку, как только она коснулась земли... и закрепил за дерево»!

Так в 9.30 Д. И. мягко и нежно спустился с небес (был там 3 ч.) в земной рай. На «мягкую полянку» у копны с сеном, прямо к племяннику Салтыкова-Щедрина в село Спас-Угол, от Клина 90+ км. Мих. Евграфович там родился. Сбежалась толпа народа в 500 — 1000 чел. «Бывают… для воздухоплавателей встречи неприятные… Подумать могли, что шар как-нибудь участвовал в затмении. Однако, общее добродушие нашего народа давало ручательство за добрую встречу».

Да, люди были добрыми и «нисколько не боялись», ибо священник донес им, что затмение — «естественная... необходимость». «Летит комета, а на ней человек сидит», ну и что? Сам урядник «обскакал шар, чтобы не повредили». «Охранители аэростата» получили на водку и «увеличили праздничные чувства». А верховые тут же понеслись с депешей: «Он не убился!»

Дома его потеряли. «В Клин была прислана кем-то телеграмма: «Шар видели — Менделеева нет»... Страшное известие… скрыли от меня. Велосипедисты, локомотив, сам Кованько, сын (старший — авт.) — ездили по всем направлениям, отыскивая хоть какие-то следы» (А. Менделеева). Никого! И только на завтра дошла реляция: «Победа!».

«В Клину... жители сделали Дмитрию Ивановичу овацию… и хотели выпрячь лошадей и везти его городом на себе, но он не позволил.

По соседним деревням… бабы любили рассказывать, как «Митрий Иванович на пузыре летал и эту самую небу проломил, за это вот его химиком сделали» (Капустина — Губкина. Семейная хроника).