Дальше, дальше, 1922 г., ему 31 год, уплывает (тоскливые пароходные гудки) в Константинополь, ныне Стамбул. Жаркий чад овевает русских, денег нет, точнее есть на прокорм, но нет на билеты – куда-нибудь. Он поет в «Черной Розе», в «Стелле», поет султану, за что получил ящих его личных сигарет, поет: «Я в Вас вижу «Царицу Небесную», Богородицу воджских скитов…». И так далее.

Наконец – прочь! Ему куплен греческий паспорт на имя Александра Вертидиса, за 100 лир, и он мчится в Бессарабию. С этим паспортом он объехал полмира. «Только в Грецию не суйся, отберут!».

Румыния, Польша, Чехия, Германия, Австрия, Египет, Франция («О, любимый Париж!»), Америка (как же он ее ругал, искусственную и обезжиренную!) и т.д. В Грецию – ни за что! Приземлился в Шанхае (1935), и там – стал жить. Всюду пел, от подвалов и ресторанов до тысячных залов. Знаменитости на него слетались, как бабочки. Анну Павлову учил танго. С Шаляпиным дружил и пил. В Румынии сел в сигуранцу, еле выбрался. Его невзлюбила подруга румынского диктатора. Принцу Уэльскому пел свое танго «Магнолия». Снимался с Мозжухиным в кино. Блистал, возвращаясь в Париж после турне по Европе, чтобы петь в кабаках. «Кабак – большая и страшная школа». Там «пьют, едят, стучат ножами и вилками, разговаривают и часто не слушают вас. Какую энергию, какую внутреннюю силу тратит актер, чтобы подчинить эту дезорганизованную аудиторию!». Он подчинял.

Знаменитый Вертинский, человек отелей, съемных квартир, никогда своего места, вечно блуждающий «ночной человек». «Утренний Вертинский угрюм, хмур, на лице выражение брезгливости. Лениво тыкал вилкой в яичницу…», шепча «Бежать из этой дыры!». «Ночной Вертинский весел, бодр, шутлив. Прекрасный рассказчик, импровизатор, мистификатор»! (Ильина. Дороги и судьбы).

«На сцене… мне всегда было страшно! Я думал: вот сейчас кто-то вскочит, кто-то крикнет: «Господа! Да ведь это ложь! Это обман! Этого не бывает! О чем он поет? Любовь? Какая любовь? Сказки! К черту! Долой его!.. И все полетит в бездну. Ноты, цветы, рояль… Люди, звери – все сольется в одно. Кто-то будет топтать меня ногами и кричать: «Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!» (Вертинский. Цит. соч.).

Не случилось никогда. Всеобщая любовь. Пел для тех, кому плохо. А когда всем плохо – дикая популярность. Впрочем, ему уже 46 (1935), он – поет в Шанхае, но не в том, что сейчас, а в Шанхае, открытом порту, полном русских, иностранцев, полном русской жизни – и кабаков, садов, ресторанов, залов, где можно петь.

А риски копятся. Хотел создать на паях «Гардению», ночной клуб. Обворовали немедля, развалился, банкрот. Деньги есть – и денег нет, всё проживает. Всё скуднее жизнь, война, Шанхай под японцами (1941). И еще – есть любовь. Жена – на 30+ лет моложе. «Я понял. За все мученья, за то, что искал и ждал, - как белую птицу Спасенья Господь мне ее послал». Или еще выше: «Любимая моя! Я думал о том, что если бы Вас не было, то не стоило бы мне жить на свете!» (17.05.1940).

Как выжить в войну? Как сберечь семью? Как, наконец, вернуться в Москву? Ему в этом отказали несколько раз в 1920-х – 1930-х. Его письмо Молотову (7 марта 1943 г.): «Двадцать лет я живу без Родины. Эмиграция – большое и тяжелое наказание… Я… прошу… позволить мне пожертвовать свои силы… и, если нужно, свою жизнь – моей Родине… Разрешите мне вернуться домой».

Ему разрешили, снова - резкий поворот судьбы. Он вернулся в самый разгар войны (1943). Но жизнь в Отечестве сложилась странная. Нет, никаких репрессий, 4-хкомнатная квартира на главной улице в Москве. «Недавно купил по случаю наполеоновский стол» (Ильина). «Уже по 4-му и 5-му разу объехал всю нашу страну… Заканчиваю уже третью тысячу концертов» (1956).

Вдоль и поперек, от Сахалина до Заполярья и Средней Азии. В залах, на стадионах, в клубах, на заводах, в шахтах и рудниках, в холоде, иногда в невыносимых условиях, на пределах выносливости он мечется по стране. Но о нем молчат. «Почему нет моих пластинок? ...Почему нет моих стихов, моих нот? …Почему за 13 лет нет ни одной рецензии? …Мне горько». Так он пишет «наверх» в 67 лет (1956). «Меня любил народ и не заметили правители».