Писательница в любви | Ольга Глушкова

8 августа — день рождения sad girls times!

этот проект готовился в пассивной фазе 2 года и наконец-то расцветает. sad girls times — веб-зин, радио и галерея, площадка для творческого осмысления грусти.

мы с коллежанками много обсуждаем, что грусть у каждого и каждой своя. в моем мире это —— повседневное чувство, место схождения с другими и почва для исследования. скоро объявим первый опен-колл: я с нетерпением жду всех работ.

а пока можно прочитать наш *прекрасно* сверстанный Лерой манифест по ссылке на сайте или подписаться на нас.

Лена сказала, что все мои тексты о детстве — грустные. "Да, так и есть. Потому что они о потере," — ответила я.

Потихоньку пишу по заданиям марафона от CWS "Чувство августа", и больше всего мне пока что нравится текст, в котором августа особо нет. Возможно, переделаю или допишу его, а пока что — вот.

Мама наконец соглашается поставить стремянку в зале. Мы вместе приносим тяжёлую железную лестницу из коридора — несёт, конечно, мама, но я помогаю (хотя папа в такие моменты говорит "помоги — не мешай"), ставим у стены, накрываем пледами так, чтобы получился шалаш. Для этого нужно два самых лёгких пледа, можно взять простыни, главное — плотные, и несколько толстых книг. Обычно это две энциклопедии для девочек, которые достались мне по наследству: одна небольшая, но тяжёлая — от сестры, вторая крупная, но легче первой — от маминой коллеги. Можно ещё мамин справочник по медицине — в отличие от двух других, книжка скучная, но страницы у неё белоснежные, мелованнае, мне нравится их гладить. Три книжки привычно кладутся на основание стремянки поверх пледов — они держат стены на крыше моего домика. Сверху, на вершину треугольника стремянки, мама вещает тюль. Теперь мой домик красивый, и у него есть прозрачные двери. На пол мы кладём свёрнутые одеяло или диванную подушку, потом я притаскиваю свою — надо же мне на чём-то спать. Мама спрашивает, всё ли в порядке, и уходит вглубь квартиры по своим делам. Я начинаю свой домик наполнять.
На ступеньки-полки я кладу всё самое ценное: канцелярский набор, который папа привёз с работы, фигурки из киндера, любимых Bratz (Жасмин и Хлою), красивые камушки, которые нашла во дворе, розовый плеер, подаренный сестрой, косметику из журнала "Сабрина", блокнотик с ручкой-фонариком, которые мне подарил папин друг. На перекладину на другой стене, которую я использую как гардероб, я вешаю свой любимый на тот момент элемент одежды — последнюю купленную кофту или футболку. Когда всё стоит на своих местах, я беру книжку про кота-детектива (или роман для девочек, купленный в гипермаркете через дорогу — смотря что я перечитываю в этот раз) и забираюсь в свой домик.
Сначала я спокойно читаю — перечитываю — свои книжки, но становится слишком темно. Фонарик я не использую, никогда не понимала, как дети в фильмах читают под одеялом — у меня начинают быстро болеть глаза. Вылезаю. По ступенькам до выключателя не добраться — снесу всё, что есть на полках. Забираюсь на перекладину, она больно упирается в ступню, поэтому быстро щёлкаю выключателем и залезаю обратно под стремянку. К концу третей главы мама говорит, что ужин готов. Она приносит тарелку в мой домик, а сама садится перед телевизором — папа в командировке, поэтому ужинаем не на кухне. Освобождаю на полках место для тарелки, вылезаю закрепить пледы-створки прищепками, чтобы видеть экран телевизора. Когда доедаем, мама спрашивает, где я сегодня сплю. Отвечаю, что в домике.
Раньше я спокойно помещалась в расстояние между ножками стремянки, но теперь нужно прижимать колени к груди — если вытянуться, ноги будут торчать снаружи. Иногда так и делаю. Смотрю на свой потолок — серый, ножки-балки в каплях штукатурки. Думаю, что можно завтра сделать звёздочки, и подвесить к крыше на нитках.
Закрываю глаза, давлю на них основанием ладоней — начинается звездопад из красно-белых точек. Верю, что если успеть загадать желание до того, как они исчезнут, всё сбудется. Думаю о том, как люблю свой домик, люблю маму с папой, сестру и бабушку. Открываю глаза. В домике помещается только спина, перекладина-гардеробная теперь над шеей, ноги торчат из-под ступеней. С полок исчезли куклы, подставка под карандаши, розовый плеер. Исчезли тюль и пледы, медицинский справочник и энциклопедия для девочек. Стремянка тоже исчезла, папы и бабушки больше нет. Снова закрываю глаза и думаю — а Оля осталась?

Новый Том Голд, как всегда оскорбительно точный

Уже два дня у меня на прикроватной тумбочке (так же известной как место для current reading) лежит "Роза" Оксаны Васякиной, а я никак не могу её открыть.

За последние несколько месяцев со мной произошло непредвиденное обнуление. От переизбытка эмоций ли, нескольких коротких переездов и возвращений, от лагерных смен или из-за трёх смертей, но все мои трепетно вынашиваемые привычки сбросились, и я не делала ни-че-го. Я разучилась убираться, гулять, смотреть на птиц, писать (!), заходить в инстаграм, варить себе кофе и — о ужас! — читать. Но на этой неделе я обнаружила свою голову в относительной стабильности и начала возвращать себе себя через любимые ритуалы. Я помыла пол (нет, это дело я и всегда ненавидела, но ощущала его необходимость), позанималась йогой (вот этого мне и моей спине точно не хватало) и открыла эссе, вкладка с которым пылилась у меня уже несколько дней.

Оксана Васякина написала об автобиографической прозе, и я решила, что это отличный толчок к "Розе" — вспомнить слог Васякиной и то, за что я люблю автофикшн.

Но это эссе — не о том, как привести себя в порядок, и даже не о том, как я спасала свою душу. Оно о щедрости. О щедрости, которой необходимо научиться у наблюдения за полетом мотылька.

Когда я думала, какие цитаты буду выносить в этот пост, поняла, что могу в принципе перепечатать всё эссе. Оно очень короткое, но в какой-то момент Васякина успевает поменять даже собственное мнение об автобиографической прозе. Оксана соглашается, что такая литература может быть спасительной.

Это то, зачем я написала этот пост. Это то, почему мне хочется писать автофикшн. Если ты готова выслушать чужой голос, то ты можешь понять, что в своих чувствах — проедающей сердце печали, деревянной апатии или колющей неуверенности от мысли, что нужно отстраивать всё заново — ты не одна. И никогда не оставишь своих близких с этими эмоциями один на один, потому что автобиографическая проза — это учебник эмпатии, передающий эмоции от чужого опыта прямиком в твою голову. Я верю, что сочувствию можно научиться.

Проявить щедрость — это не отщипнуть от себя, это значит создать новое пространство, в котором возможно не только «я», но и «мы». 

В общем, читайте эссе, держитесь друг друга и помните, что это всё происходит не только с вами.

Сегодня я точно начну "Розу".

За последние пару месяцев мне пришло достаточно много уведомлений "Успей поступить в магистратуру ВШЭ!", и больше всего меня удивляло не их количество, а моя реакция. Мне было всё равно. Я пожимала плечами и удаляла письма из почты — хотя начиная с третьего курса вышкинская магистратура "Литературное мастерство" была моей Большой Мечтой. Я написала все их олимпиады — на третьем курсе была первая, тогда ещё не разделили переводческий и писательский трек и я полтора часа переводила Джеральда Даррелла в бердском колледже, а в прошлом году так сильно смеялась над вопросом "выберите современных поэтов" в первой, тестовой части олимпиады, что тыкнула не туда и на второй этап не прошла. Я поступала туда три года: в мой первый раз Арина Бойко похвалила написанный за пять минут текст, два года назад я призналась Марине Львовне Степновой, что очень не люблю Лескова, а в прошлом году Майя Александровна Кучерская подбадривала меня (до бюджета оставалось пара баллов) и сказала приходить в четвёртый раз — увы. Два последних раза я выбивала себе дополнительные баллы апелляциями (до сих пор почему-то думаю, что я вообще единственный человек, который их подавал — для меня это было безосновательной авантюрой, но баллы мне прибавляли), но всё равно на бюджет так и не прошла. Зато прошла моя дорогая подруга Сонечка — читайте её канал, а когда-нибудь и книжки! — и в этом году она магистратуру закончила (с красным дипломом! так горжусь!)
А меня моя Большая Мечта отпустила. В этом году я не хотела в Москву, не хотела в вышку (она заметно опустела и изменилось за последние годы), не хотела даже доказывать себе, что я могу поступить туда. Мне нравится быть там, где я есть, среди своей тусовки (слегка писательской, слегка читательской, максимально разной и любимой), мне нравится идти маленькими шагами.
Так что теперь я своими маленькими шагами иду искать новую Большую Мечту.

Просто не могу не поделиться: вот те самые песни с последней смены, спетые нами на последнем огоньке

Первая — мой текст, вторая — текст Юли Шаповаловой, музыка везде — Даниэль Юрьевич

#мойдом #иззаметок

Вот вы не ходите к нам на книжный клуб, а мы обсуждаем детские книжки в баре (нет, на самом деле мы их почти не обсуждали)

Вчера закончилась смена, на которую я решалась дольше всего — путь сопровождали мерзкие ассоциации с конкретно этим лагерем, смерти и непонимание, что делать со своей жизнью. Но в моменты отчаяния ответ у меня один — надо идти в сторону любви. И я пошла.

В последний раз я так плакала в конце смены только когда была ребенком. Мои дети (большинство из которых уже не дети, а самые лучшие в мире взрослые), всегда мои дети стали той самой любовью, которая была мне необходима. Они были светом, они были смехом, они были глупостями и сложностями, они были теплом и жизнью. Пусть они всегда останутся такими. Перефразируя песню, которую написала на смене одна пионерка, "для меня, словно звёзды в небе, осветили границы крыш". Вообще смена была богата на песни — смешные и трогательные. В последнее утро мальчик, чей папа был вожатым во времена, когда я отдыхала с ДОМом, подошёл и сказал, что ночью написал песню про педотряд. А за пару дней до лагеря я написала для детей свою. Исполнили мы её, правда, только своему отряду, но однажды её послушают все ДОМовские дети, потому что она — для них.

На браталках, нашем традиционном прощании, ко мне подходили, повторяли моё имя и то, что я хорошая вожатая, что они хотели ко мне в отряд, что они многому у меня научились. Но самым сердцеразбивательным было "Оля, не уходи".

Три часа назад закончилось собеседование на очередную "взрослую" работу. Час назад мне прислали оффер. Сегодня вечером я его подпишу.
Но пока что я не знаю, как.

Сердце вытащу из груди
И оставлю его я здесь
Мне не нужно домой идти
Это дом и есть

#мойдом

Автобусы — мой дар и проклятье, потому что постоянные поездки на них забирают слишком много сил, но сколько же в них было написано!
Сегодня ехала в своём любимом виде автобусов — полупустой, на закате, да ещё и с кучей беззаботных школьников за спиной. Они смеялись, обсуждали планы на лето и были такие красивые, что сердечко щемило от нежности и зависти. И — наконец-то!! — написался стих. Не горжусь, он местами рябой, но он так радует, такой долгожданный. Теперь сердечко щемит ещё и от этого 💔

#иззаметок

Год назад, где-то через месяц после начала общей беды, я начала писать роман. Сюжет родился сам, а завязкой стали похороны — были свежи воспоминания с прощания с моим другом. Я написала две главы и записала скелет сюжета, а потом уехала в лагерь. Нашла, как спасать себя в другом.
Сегодня ночью пришла личная беда. Моя бабушка умерла в больнице. И почему-то все три с половиной часа, которые прошли со звонка врача, я думаю о своём недописанном романе и о тексте в принципе. Наверное, потому что в него легче сбежать, заслониться им, выплеснуть себя. А ещё рассказать.
Мне почему-то ужасно важно говорить о смерти — практически так же, как о любви. Я не верю, что это две стороны одной медали, но для меня это два лейтмотива жизни. Например, подруга, которой я буду помогать с организацией свадьбы, помогает мне с похоронами. Это будут первые похороны, которые я организую, и седьмые, на которых побываю. Свадеб в моём арсенале всего четыре. Романов — одна десятая.
Но я спасусь.
Принимаю соболезнования и объятья. Говорите своим близким, что любите их.

Тяжёлое дыхание и сердце,
сердце занимает полгруди.
Не все умрут, но все изменятся.
Погоди немного, погоди.
По постели, скомканной бессонницей,
словно по пустыне, поползу,
поползу, и темнота закончится,
проскользнёт улыбка по лицу.

Антон Симоненко

Уже несколько месяцев не могу вытащить из себя стихов (даже плохих!), и сердце тяжелеет от веса несказанного — но хотя бы другие говорят

Хорошо было бы в годовщину писательского канала поделиться с вами текстом — но вы же меня знаете (и читали предыдущий пост). Но у меня есть другой писательский контент: прошлым летом я провела несколько дней за коллажами (очень терапевтичное занятие!) и сделала несколько карточек.
Можно задать какой-то вопрос о писательстве и вытащить одну карточку (а здесь — остановить/заскринить гифку), она должна задать направление для вас и вашего текста и помочь прийти к тому, о чём вы сами уже думать не можете. А можно просто погадать, конечно.
И пусть мне не удалось победить чужой сканер и нормально показать вам эти карточки, прикреплю фотографии в комментариях.

Сегодня "Писательницам без любовников" год. Многое ли изменилось за это время? Война не кончилась, я не стала больше писать, но — удивительно — вторая часть названия канала перестала быть актуальной. Меня всё так же эмоционально накрывает пару раз в месяц, я не поехала на литературную резиденцию, потому что выбрала лагерь, я нигде не опубликовалась, потому что особо никуда и не подавалась (хотя тут я вспомнила, что всё-таки есть один антивоенный стих на одном сайте). Но знаете, что важнее? Я перестала бояться называть себя писательницей. Потому что это — одна из самых важнейших моих идентичностей, и теперь я её не прячу.
Я продолжаю писать. Я становлюсь в этом лучше — хотя бы в своих глазах. А ещё вокруг меня оказываются прекрасные люди, которые тоже перестают бояться называть себя писательницами. Этот год того стоил.

(Но пусть следующий будет продуктивнее, ладно?)

Эта Барби постоянно пишет, но ничего не пишет. Не пишет даже сюда об этом 😭

Почему я люблю ходить на встречи с писательницами?

На встречи с писателями, если что, я тоже люблю ходить. Ещё сильнее — ходить на них в любимый Перемен. Сегодня сидела там на подоконнике, слушала Женю Некрасову, спину грело солнце, сосед по подоконнику попросил полистать мою книжку (оказывается, "Калечину-Малечину" сейчас даже Некрасова нигде не может найти, а у меня такой вот артефакт), и так хорошо было среди людей, которые разделяют любовь к словам, так приятно смотреть на табличку любовь сильнее страха и на растение, которое мне отдала мама, чтоб я его притащила в новый (увы, закрывшийся) филиал любимого книжного, и что растение это в новом красивом жёлтом горшке, и снова солнце, и тепло, и люди всё понимают... Но помимо вот этого комфорта от людей и мест, встречи с писательницами — это возможность понять, что они настоящие, живые люди, что они волнуются, что они могут не верить в себя, что им бывает тяжело писать, и что для письма им тоже нужно, чтобы все отвалили. Что мы похожи. Что я могу так же. Иногда появляется храбрая мысль, что однажды такая встреча будет со мной. А за ней появляется мотивация что-то делать.

Вот почему я люблю ходить на встречи с писательницами. А ещё подписать книжку для коллекции автографов, конечно.