она прекрасно знала, что что-то не так. обычно рассказывал всё-обо-всём, теперь временами улыбка казалась фальшиво-любезной. на любой вопрос один ответ: всё в порядке. что странно — эна знала: не должно быть причин, по которым он мог бы её остерегаться. рисование уже который день откладывалось, она переживала — переживала, что когда-то произнесённые ею слова лезвием ножа скользнули по ленте и оставили надрез. надрез небольшой, виден только присмотревшись — поначалу. со временем становился видим все больше, дыру залатать хотелось — но мизуки не позволял притронуться, ближе подойти. он был рядом, часто был, да только переживания ощущались кожей, а делиться ими он не собирался.

дни тянулись, напряжение, как жгут, натягивалось. мысли обросли тернием, руку протянуть хотела, но каждый раз упиралась в невидимую стену. беззаботные деньки, кажется, подошли к концу.

видеться стали немного реже. эна всё чаще уходила в себя, пытаясь сосредоточиться; постоянно жужжащие мысли никак не давали собраться и взяться, наконец, за кисть.

она рисовала довольно долго, даже не заметила, как малиновые лучи рассвета начали пробиваться сквозь шторы. только сейчас эна взяла телефон в руки, и только сейчас заметила, что чего-то не хватает. она несколько раз проверила и чаты, и список друзей. мизуки нигде не было.

ни одного сообщения, ни одной фотографии не осталось. будто его не существовало, а время, которое они проводили вместе — не больше, чем счастливо-сладкий сон. эна дрожала. тревожное предчувствие давно следовало за ней по пятам, но она даже представить не могла, что случится нечто подобное. все, что осталось от мизуки — его подарок, тот самый сшитый дикобраз с повязанным на него бантом. почему он исчез, ничего не сказав? почему оставил одну? она ведь столько раз просила ничего не скрывать, тогда почему все заканчилось... так?

эна не знала, как теперь связаться с ним: дозвониться не получалось, где живёт — не знает. единственное, что остаётся — дождаться его у ворот школы, где когда-то вернула зонт, но... может, так будет лучше? что, если у него была веская причина так поступить?

эна покачала головой, отмахиваясь от дрянных мыслей. жить, жалея о чём-то, ей вовсе не хотелось.


дом тёплый. тёплый настолько, насколько тепло в её объятиях. вернуться зовёт каждый раз, как из него выходишь. покидать родное место тяжело, но иногда приходится. мизуки всегда умел скрывать чувства глубоко в душе, насколько колюще-острыми они ни были. в этот раз, правда, не вышло — при виде эны он будто становился кем-то другим, не собой: сердце сжималось, а мысли, которых раньше не было, застревали в голове; ему это не нравилось. мизуки знал: объяснить ей ничего точно не сможет, куда проще умертвить свою беспечность. как делал всегда. для него, по крайней мере, так будет лучше.

несколько дней. мизуки постоянно был внимателен: мало ли кто из знакомых встретится по пути. неделя, две. лучше ему не стало. зияющая дыра в сердце становилась только больше, и тоска расползалась по ней, словно змея по пещере. чем больше он смотрел на оставшийся у него подарок от эны, тем острее возникало жгучее чувство вины. осознание потери впивалось иглами; нужно все исправить. нужно связаться с эной и извиниться. как-нибудь потом, не сейчас.


случайности, как говорят, не случайны. встречи неожиданны, а помощь приятна. приятна для неё — он же ретироваться пытался; она за запястье схватила и не собиралась отпускать.

— думаю, тебе есть, что мне рассказать.

эна сказала это спокойно, но хватку ослаблять не планировала — понимала, что попытается сбежать. она смотрела прямо на него, мизуки стоял, взгляд опустив. все же сдался, их глаза встретились.

— я... хотел извиниться. мне не стоило...

— извинения принесёшь по пути. — она попыталась встать так, чтоб места под зонтом хватило обоим. — идём, не хочется заболеть.

влюбленность заставляет сердце и биться быстрее, и болеть. но рассказать об этом мизуки так и не смог, лишь бесконечно извинялся да глаза отводил. сердце хоть и болит, но к любимому человеку всегда приведёт. даже если тот всех чувств не знает, и, быть может, не узнает вовсе.