₊ ⊹одичалая пристань.𖥔 ݁ ˖

Жить рядом с болотом — страшно, немногие на такую авантюру соглашаются. Все старое, сырое и только и делает, что гниет. Запах гнили — явный, ноздри забивает. Как будто кто-то пытается убить, с собой на тот свет забрать. У кого-то нет возможности уехать, кому-то приходится жить здесь до конца дней. Не всегда долго — местность токсична, и здоровья хватает дожить до старости далеко не у всех.
Тем не менее, работу в таких краях находят. Одни, например, нарезают торф, сушат, сортируют и упаковывают, чтоб использовать его как топливо или удобрение. Кто-то недра болот изучает, съемку проводит, информацию структурирует. Местами болота сушат.
На пищу никто не жаловался — главное правильно обрабатывать, чтобы не отравиться. Ягоды обычно ели сразу, но иногда их сушили. Ходили за грибами, в ближайших водоемах ловили рыбу, а непосредственно на болотах охотились на птиц и мелких животных. Лисицы, лягушки, например. А кое-кто — постоянный спутник в этих местах: мошки да комары. Но ими человек, к счастью или сожалению, питаться не может; только пара растений.
Люди привыкшие, с большим опытом, могут даже выращивать овощи. Не факт, конечно, что что-то да вырастет, но, если следовать определенному плану и соблюдать условия, вероятность много больше повышается.
Традиций никаких у местных не было. Не ходить близко-близко к болоту в одиночку, лучше вести себя тихо, не выходить ночью и не собирать то, о чем ты ничего не знаешь, — действовали только по этим правилам. Боялись потревожить водяного, который, по поверьям, жил в болоте. Умирать никому не хотелось, поэтому даже приезжим, вернее, особенно им, говорили не нарушать закона тишины.
Боялись и ведьм. Где-то там, в самых отдаленных домах, но уже ближе к самому болоту, чем дома обычных людей, ведьмы и жили. Боялись проклятий, боялись их смеха, их рук, что род проклянет. Байки о них травили разные, все знали, что ничего хорошего ожидать от них не стоит, каждый держался в стороне. Были, конечно, люди, которые хотели подружиться с ними — да вот только заболевали тяжело-тяжело, и никто даже не думал о том, что виноват климат места. Ведьмы — виновны.
Ко всему, в общем-то, привыкаешь, так что никто на такую жизнь не жалуется. Держат, разве что, все в себе.

Река — вещь, несомненно, полезная, но в той же мере и опасная. Не успеешь заметить, как подцепил какую-то болезнь, которую даже не факт, что сможешь вылечить — не всегда, конечно, но бывает и такое. Чаще, чем хотелось бы.
Множество городов с деревнями построены у рек. Реки — источник питания, источник воды. Невозможно представить жизнь без них. Рыбаки удят рыбу, которую после едят сами, разделывают и засаливают, или сразу жарят. Или выставляют ее на продажу; а продается она быстро, рыба нужна всем. Вкусно и полезно. Так и зарабатывают, даже зима не исключение.
Реки, как известно, не только для ловли используют. По рекам перевозят сырье, к примеру, или что угодно иное на продажу. А еще там, где реки, почва весьма благоприятна. Посадишь пшено, морковь, картошку, — все уродится. И питаешься всю зиму тем, что выросло в полях, на грядках, отведенных именно тебе, или так же продаешь.
А могли и пойти в любой момент прогуляться вдоль реки; и ведь красиво, свобода душой ощущается. Где-то даже могли посадить подсолнухи, бывало семена случайно попадали и без человека прорастали, — но было это очень давно. Тем не менее, жизнь подле реки весьма удобна. Спроси кого, хочет ли переехать в иное место — может, кто-то ответит да, но большинству здесь нравится, к удобству привыкаешь. Проголодался — пойди порыбачь, устал — посмотри на местные красоты да отдохни.
Традиций у людей в этих краях было много. Первая, к примеру, — пускать тело умершего на лодке по реке, чтоб душа его добралась до царства мертвых и не затерялась. Гадать могли; а что касается тех же лодок — как только лед сходил, спускали лодку, чтоб все беды вместе с нею ушли.
И легенды были. О девушках погибших, точнее, убитых, которые мести искали. Да и в целом, в реке множество существ жило, которых видели и не видели, о которых различные легенды слагали. Старались быть осторожнее, чтобы не разгневать Богов рек, чтобы не стали неудачи преследовать. Могут, говорят, Боги сделать так, чтоб все реки на планете засохли. Боятся этого все — поэтому молятся люди постоянно, поэтому стараются с подобными себе вести себя, как братья. Братья по делам общим.

Люди у вулканов живут с давнейших времен. Легенды передаются из уст в уста; истории повествуются из рода в род. Вулкан, как говорят, когда-то извергался, но было это так давно, что мало кто помнит об этом. Забыть, по крайней мере, звучит не так пугающе, чем каждый день за свою жизнь бояться. Бояться точно стоит — вулкан активный извергаться может в любой момент, а этот таковым и является. Многие знали: легенды, туманом обволакивающие, не всегда правдой являются. Но кто-то верит: это сейчас Боги объявили перемирие; а вечным перемирие быть явно не может. Когда они начнут сражение, тогда лава вновь затопит все близлежащее и каждый, кто жив сейчас, погибнет.
Когда-то у кратера готовили еду. Так делают и сейчас. Нужно же как-то завлекать туристов. Ингредиенты берут самые разные: чем интереснее готовое блюдо, тем больше людей придет. Готовят специалисты-эксперты, которые знают и правила безопасности, и как-что-когда-куда лучше поставить, какая температура должна быть для наилучшего результата. Проблем в добыче ингредиентов нет совсем: фермеры выращивают овощи, фрукты и другие необходимые для комфортной жизни культуры — а благодаря пеплу, который используется как удобрение, вырастить что-либо никаких проблем не составляет — и часть оставляют себе, а часть продают, за счет чего и сами получают деньги на жизнь, и рестораны-на-вулканах процветают.
А кто-то зарабатывает на жизнь, добывая разнообразные минералы. Дело опасное, но хорошо ценится и оплачивается; тем более, что добытое можно будет продать тем же туристам. А прибыльное дело всегда довольно важно. Камни красивые, взгляд притягивают, особенно хорошо смотрятся на полке какой-нибудь. А можно пойти дальше и какие браслеты из камней составлять.
Переезжать отсюда никто не планирует — по крайней мере, пока. К опасности давно привыкли, в случае чего все необходимое держат при себе. Знают, что может нечто непредвиденное случиться, но за всем этим тщательно наблюдают.
Есть и традиция одна, как раз на Богах завязанная. Раз в год подниматься к жерлу и жертву в лице птиц, мелких и не очень животных или пшена условного принести, чтобы Боги не гневались и друг с другом воевать не начинали да удачу посылали — хоть не все в поверье верят, но удачу приманить хочет каждый.

страницы давно вырваны из книги, осталась одна обложка — да только на неё тоже со временем стало больно смотреть. страницы сменялись воспоминаниями о ком-то, историями, написанными рядом с фотографиями. когда-то — теперь же им пришлось друг о друге забыть. ненадолго-долго, время течёт куда быстрее, чем того бы хотелось. цели разные, времени нет совсем. истории — воспоминания остаточные, в памяти обоих хранятся, но со временем исчезают. исчезают с шелестом уносимых ветром листьев: быстро и незаметно.

истории хранят многое. многое запонимают. вернуться к ним можно всегда — стоит лишь вспомнить.

и они вспоминают. но редко. так бывает — чьи-то мосты разводят для встреч с кем-то другим. неразлучники разлучены — терпимо, хоть и больно. связь все ещё поддерживают — редко.

книгу упавшую находят. кто вырвал страницы — не помнят. может, оба. видеться поначалу хотели, друг к другу ближе быть пытались, да попытки бросили. бросили

его

её

себя.

вопрос.

[ встретимся? ]

ответ.

[ прости, эна! времени совсем нет... ]

снова.

вопрос.

[ ээй, энанан!~ не хочешь встретиться? ]

ответ.

[ хочу. но в другой раз. ]

снова. и снова. настоящее-будущее циклично, настоящее

и будущее с листами вырванными исчезло. книжка с историями — отношений былых оболочка порванная. раза другого

быть не может никак.

она прекрасно знала, что что-то не так. обычно рассказывал всё-обо-всём, теперь временами улыбка казалась фальшиво-любезной. на любой вопрос один ответ: всё в порядке. что странно — эна знала: не должно быть причин, по которым он мог бы её остерегаться. рисование уже который день откладывалось, она переживала — переживала, что когда-то произнесённые ею слова лезвием ножа скользнули по ленте и оставили надрез. надрез небольшой, виден только присмотревшись — поначалу. со временем становился видим все больше, дыру залатать хотелось — но мизуки не позволял притронуться, ближе подойти. он был рядом, часто был, да только переживания ощущались кожей, а делиться ими он не собирался.

дни тянулись, напряжение, как жгут, натягивалось. мысли обросли тернием, руку протянуть хотела, но каждый раз упиралась в невидимую стену. беззаботные деньки, кажется, подошли к концу.

видеться стали немного реже. эна всё чаще уходила в себя, пытаясь сосредоточиться; постоянно жужжащие мысли никак не давали собраться и взяться, наконец, за кисть.

она рисовала довольно долго, даже не заметила, как малиновые лучи рассвета начали пробиваться сквозь шторы. только сейчас эна взяла телефон в руки, и только сейчас заметила, что чего-то не хватает. она несколько раз проверила и чаты, и список друзей. мизуки нигде не было.

ни одного сообщения, ни одной фотографии не осталось. будто его не существовало, а время, которое они проводили вместе — не больше, чем счастливо-сладкий сон. эна дрожала. тревожное предчувствие давно следовало за ней по пятам, но она даже представить не могла, что случится нечто подобное. все, что осталось от мизуки — его подарок, тот самый сшитый дикобраз с повязанным на него бантом. почему он исчез, ничего не сказав? почему оставил одну? она ведь столько раз просила ничего не скрывать, тогда почему все заканчилось... так?

эна не знала, как теперь связаться с ним: дозвониться не получалось, где живёт — не знает. единственное, что остаётся — дождаться его у ворот школы, где когда-то вернула зонт, но... может, так будет лучше? что, если у него была веская причина так поступить?

эна покачала головой, отмахиваясь от дрянных мыслей. жить, жалея о чём-то, ей вовсе не хотелось.


дом тёплый. тёплый настолько, насколько тепло в её объятиях. вернуться зовёт каждый раз, как из него выходишь. покидать родное место тяжело, но иногда приходится. мизуки всегда умел скрывать чувства глубоко в душе, насколько колюще-острыми они ни были. в этот раз, правда, не вышло — при виде эны он будто становился кем-то другим, не собой: сердце сжималось, а мысли, которых раньше не было, застревали в голове; ему это не нравилось. мизуки знал: объяснить ей ничего точно не сможет, куда проще умертвить свою беспечность. как делал всегда. для него, по крайней мере, так будет лучше.

несколько дней. мизуки постоянно был внимателен: мало ли кто из знакомых встретится по пути. неделя, две. лучше ему не стало. зияющая дыра в сердце становилась только больше, и тоска расползалась по ней, словно змея по пещере. чем больше он смотрел на оставшийся у него подарок от эны, тем острее возникало жгучее чувство вины. осознание потери впивалось иглами; нужно все исправить. нужно связаться с эной и извиниться. как-нибудь потом, не сейчас.


случайности, как говорят, не случайны. встречи неожиданны, а помощь приятна. приятна для неё — он же ретироваться пытался; она за запястье схватила и не собиралась отпускать.

— думаю, тебе есть, что мне рассказать.

эна сказала это спокойно, но хватку ослаблять не планировала — понимала, что попытается сбежать. она смотрела прямо на него, мизуки стоял, взгляд опустив. все же сдался, их глаза встретились.

— я... хотел извиниться. мне не стоило...

— извинения принесёшь по пути. — она попыталась встать так, чтоб места под зонтом хватило обоим. — идём, не хочется заболеть.

влюбленность заставляет сердце и биться быстрее, и болеть. но рассказать об этом мизуки так и не смог, лишь бесконечно извинялся да глаза отводил. сердце хоть и болит, но к любимому человеку всегда приведёт. даже если тот всех чувств не знает, и, быть может, не узнает вовсе.

долго — одиночество длилось слишком долго. ему, конечно, и жаловаться не на что: в любой момент может поговорить с сестрой обо всем и ни о чем одновременно, да и с руи пересекается; сейчас, правда, реже. крыша школы пустует куда чаще, чем раньше — он смотрит на небо, улавливая каждый долетающий до него голос.

новость о переезде сестры пульсировала тоской где-то в глубинах души, там, где чувства спрятаны от других; от себя — в первую очередь.

знакомства никогда не были сильной стороной мизуки. он знал, как окружающие относятся к нему и его интересам; никто не хотел знать его настоящего — зачем, если куда важнее лишь его внешность — а он и не хотел открываться. это больно, страшно —

но, возможно, куда приятнее, чем все время быть наедине с собой. мизуки считал — искренне, иного даже представить не мог — что одиночество останется единственным его компаньоном, и свыкся с этой мыслью. одна случайная встреча, небольшая помощь, а теперь и новое знакомство, которое, возможно, из ростка взрастит большое дерево.

акияма видел в чужих руках знакомую вещь. девушка заметила мизуки и, подойдя, протянула ему зонт.

— спасибо, что одолжил мне его. не думала, что мой зонт так не вовремя сломается.

мизуки только кивнул. эта встреча, как оказалось, была только началом — со временем расстояние между ними сократилось, между руками пролегла лента. лента длинная, хоть движения и не сковывает, освободиться не дает. странная теперь привычка: выходя на улицу, звать эну. магазины, кино, пешие прогулки туда-и-никуда; слово "друзья" пресноватое, им явно не подходит. родной человек, семья — ближе.

глаза мизуки нетерпеливо блестели, когда перед глазами оказалась листовка с приглашением посетить мастер-класс по шитью игрушек. он не успел произнести ни слова, когда услышал рядом с собой:

— хочешь, сходим вместе?

ответ для эны был ожидаемым:

—...хочу.

хочет — подарок, что будет о себе напоминать, оставить. хочет —

знать, что все-таки не сон. что все те страхи, вся та боль

песком сквозь пальцы растворилась.

умение шить передалось ему от сестры. мизуки подолгу наблюдал за каждым движением юки, запоминал и пробовал шить сам. так что и здесь, на мастер-классе, каких-то проблем не возникло. то ли дело эна, которая запуталась в самом начале. наставники помогали ей разобраться, и какое-то время спустя он вертел в руках немного кривую, но столь похожую на него плюшевую розовую собаку. то ли тоскливый, то ли игривый взгляд напоминал одновременно и их первое знакомство, и то, как близки они сейчас.

— а это ты.

— извини? и почему это я дикобраз?

он не ответил, только поставил сшитого дикобраза рядом с переданной ему собакой, и прикрепил к ним по бантику из лент. формой они были одинаковы, отличались только цветом и буквой, нашитой на них: "м" на подарке для эны, "э" — для мизуки.

и даже если они далеко — оставшиеся друг у друга ленты всегда будут напоминать о пути, пройденном вместе.

Сначала руки кажутся цепями. Тянутся, все тянутся нему: человеку близкому, родному. Семье. Его потеря пугает настолько, что каждую ночь она просыпается в холодном поту. Кошмары преследуют, расслабиться не дают. Мембрана спокойствия рвется, когти страха после себя оставляет.

Она падает, землю под ногами теряет. Чувство защищенности, как снежный покров, редеет, наедине с собой оставляет. Шарф — единственная память, которая осталась от Эрена. Она смотрела на него много, могла часами не отводить взгляд; со временем, конечно, боль перестала ощущаться настолько колюще-жгучей, но воспоминания так и остались пеленой перед глазами.

В один день шарф пропал. Микаса искала его везде: в каждом углу дома, по дорогам, которыми ходила последние дни, спрашивала у знакомых, не видел ли его кто. Энни сама призналась: она отдала его ребенку, который был один уже долгое время. Аккерман хотела что-то сказать, огрызнуться, возможно — но только губы поджала да к окну отвернулась.

Вода тщетно пытается смыть каждую частицу былых чувств. Одиночество, вопреки мыслям, не душит: присутствие Энни дарит мягкое, почти забытое спокойствие. Титанов больше нет — теперь она может жить как захочет. Но целей, как и мечтаний, у нее нет; кривой поцелуй, оставленный Эрену, был ее последним желанием. Цепи натягиваются —

Но с рук спадают. Руки, как крылья, свободу обретают — нет ничего ближе, чем чужое плечо, вовремя подставленное. Непозволительно было позволить другим узнать о ее чувствах; о том, что гложет, чего хочет — она должна быть сильной. Сильной в чужом кругу, наедине с собой. Слабые не смогут выжить в этом мире — Микаса давно познала это выражение на вкус. Но всякая маска спадет в присутствии той, кто тебя понимает. Боль, по венам текущая, тело покидает; сначала не признают друг друга, держатся на расстоянии. Со временем темы общие так и не находят, но они и не нужны. Молчаливое согласие взглядов оказывается важнее. К быстрым прикосновениям терпимы, ближе становиться позволяют — со временем.

Чем больше времени проходит, тем чаще друг к другу наведываются. Могут переброситься парой фраз, не больше. Иногда, в плечо другой уткнувшись, сидят; о прошлом вспоминают. Микаса долго избавлялась от привычки поправить шарф, которого больше нет. Энни украдкой на это смотрела, и за все время ни разу не пожалела о содеянном. Это действительно шло на пользу: Аккерман выглядела менее задумчивой, взгляд ее — более живой, хоть горечь в нем и читалась.

Зимой ветер особенно холоден. Приходится одеваться как можно теплее, чтобы не замерзнуть. Микаса любит подышать свежим воздухом, чаще всего холод даже не замечает. Даже так — те, кто за ней приглядывает, переживают; по крайней мере, так было раньше: Аккерман подолгу находилась на улице, не различая, дождь ли на улице или вообще снег. Ей говорили быть внимательнее к себе и своему здоровью — она прислушивалась, но привычки так быстро не искореняются. Леонхарт знала, где может встретить Микасу, и нашла ее довольно быстро — словно птица, которая искала стаю, от которой когда-то отбилась. Микаса удивленно посмотрела сначала на Энни, затем на ее руки. Та что-то осторожно держала. Не успела Аккерман ничего спросить, как Леонхарт подошла к ней, притянула к себе и что-то накинула на нее. Знакомые ощущения. Микаса коснулась шеи и поняла: шарф. Такой же мягкий, как тот, что дарил ей Эрен. Но цветом отличался — на ощупь тоже был несколько иным. Ей будто что-то вернули. Время не могло вернуться назад — оно бежит, не давая опомниться — но настоящее прокладывается благодаря кому-то, кто рядом. Она смотрела на серьезное лицо Энни, в котором промелькнуло что-то, похожее на смущение, и не могла сдержать улыбку. Подарок от человека, который медленно-постепенно стал неотъемлемой частью ее жизни, — дороже для нее ничего нет.

Треск поленьев доносился до берега, напоминая о реальности вечера. Она смотрела на реку, внимательно наблюдая за плывущим по ней венком. Он был далеко не один — жительницы деревни еще днем только плетением венков и занимались. Свет зажженной свечи, прикрепленной к венку, притягивал взгляды. Пламя колыхалось, его отражение скользило по гладкой поверхности воды. В глазах девушек читалось предвкушение: каждая желала узнать свою судьбу.

Чьи-то венки тонули. Одни опечаленно возвращались к родным, другие плакали навзрыд — недолго. Доплывшие до другого берега венки девушки надевали на голову возлюбленных; если, конечно, таковые были. Кому-то только предстояло найти жениха. Их мысли полнились представлениями о том, какой он будет, как скоро они познакомятся и коим образом. Наблюдали за скотом, через дым от костра водимый; за влюбленными, через костер прыгающими. За руки схватились, веселые хороводы водили. Шум да веселье до самого утра раскатисто звучало, силам нечистым возможности подобраться не было. С первыми лучами солнца стали по домам расходиться, знали, что теперь сон их ни один черт не потревожит.

— Суженый-ряженый, приди ко мне во сне, расчеши мне волосы, — тихо произнесла Эна, кладя гребень под подушку. Прошедший день вышел достаточно активным, чтобы провалиться в сон сразу, как только голова коснулась подушки.

Она видела то, чего никогда не ожидала увидеть. Некто маленький, с копытцами, морда узенькая, рожки изогнутые и острые. Губы скривил, клыки показал. Пятиться заставил; она оглядывается, ищет, куда бежать лучше — что-то яркое видит, в ту сторону, спотыкаясь, торопится. К крохотному огоньку подбегает, от цветения взгляд отвести не может. Папоротник огнем расцветший заставил беса остановиться на месте. Эна знала: увидеть цветение папоротника почти невозможно, никто еще не находил его; она успокоилась, перевела дух, задумалась, сможет ли справиться с бесом самостоятельно. Огонь задержал его, но никто не мог гарантировать, что он останется стоять там и дальше. Она чувствовала, что это всего лишь сон, но все казалось слишком реальным. Мысли путались, и все, чего Эна желала — бежать как можно дальше, скрыться, и только потом думать, как вернуться домой. Что-то еще ждет в этом темном, никому не известном лесу?

Она не сразу заметила, что ее никто не преследует — по крайней мере, так казалось. Впереди мелькнули очертания чего-то, похожего на дом. Ничего не оставалось, кроме как постучаться. Может, там она сможет кого-нибудь найти.

Дверь сразу же отворилась, и перед ней предстал человек. В темноте было плохо видно, но, даже так по голосу она смогла понять, что они знакомы — ее дом находился недалеко от его.

— Ты тяжело дышишь. Что-то случилось?

— Скажи, это все ведь сон, верно? Не может же все это происходить на самом деле?

Он не ответил. Только пригласил внутрь. Предложил сесть, кружку воды протянул. Она взяла ее в руки, но пить не хотелось. Только сейчас колени перестали дрожать. Она уставилась в окно, глубоко задумавшись. Подумать толком она, правда, ни о чем не успела — юноша склонился над ней и стал осторожно расчесывать волосы грубым роговым гребнем. Это принесло ей неожиданное спокойствие; несмотря на сквозняк, от его прикосновений становилось довольно тепло.

— Не больно?

— Нет. Спасибо, Мизуки.

Она перестала ощущать чужое присутствие и открыла глаза. Гребень все еще был под подушкой — быстрым движением она достала его и принялась расчесывать им волосы. События ночи оставались перед глазами еще какое-то время.

Хороший знак, говорят, — встретить во сне суженого.