«Что-то большее, чем анорак»: про альбом «FEEL CONCRETE» мс улыбочки
 
Тебе семнадцать, и этим вечером тебя ждет Китай-город. Пылающее сердце забытой снежной долины, где забываются все, где забывается всё. Но не Он…
 
За окном полный индастриал. Все грохочет, шумит, лязгает… кто-то достал огнемет, а двое молдаван завороженно снимают все это на Айфон. Там, за стеклом, бетонный холод и звенящее одиночество.
 
Ты лежишь в куче одежды, разбросанной по полу. Безнадега в душе + желание пройти строжайший дресс-код в хрупкий клуб, сдувающий кепки «МАМА» прямо на входе. Щека утыкается в полиамидный пыльно-розовый платочек. В нем есть так необходимое тебе «шелковистое» спокойствие. Какая-то игривая винтажность. Привет из чужой юности.

Сначала не знаешь, как к Нему подступиться. Он глубок, как шахта лифта. Парадного входа и привычной поп-фурнитуры тут нет. В Него нельзя чинно войти, распахнув дверцу. В Него нужно нырять с головой. Первые минуты тебе сбивает дыхание, но стоит прорваться, и ты вдруг понимаешь, как тебе тепло и удивительно уютно.
 
Потому что Он не про пижонскую многослойку с модной перегруженностью, где все напоказ. Он устроен немного иначе. Нежный и небрежный. Минималистичный и холодный для чужих, но бесконечно уютный для своих. Маленькая самодостаточная капсула, которая бережно смыкается вокруг тебя, грея своим едва уловимым голоском.
 
Покидаешь крепость. Пыльный московский мрак. Каблучки по грязи делают зигзаг. Подмигивают фонари. Шепчут мосты. Из проезжающей мимо тачки слышно: «Уоооооу, уоуууууу, я простой, а не нишевый» (надеешься, что у него пробьет колесо). Навстречу идут ласковые спортики с ломиком. Сквозь заросли теней на Арбате, стальные узоры в ограде, синее хаки пугающей рати пробиваешься на Покровский бульвар, где вещает, перекрикивая голоса решающих судьбы русского репа, ветеран Ямы и Адидаса, застрявший между «Клуб Клубом» и «Книжный в Книжном»: «Тут сложно, тут все девочки слишком молодые, они слишком сильно любят индислиз и околопидорских пацанов. Нормальных девчонок в Москве нет. То есть если ты чувак, который типа одевается около андера или sk8, там типа Кархарт, ну по классике, не эта модная тема индислиза...»
 
Ты стоишь прямо за его спиной, спрятанная внутри Него от бесконечных съемок на Айфон. И, запуская руки в Него, ты находишь ровно то, с чем выходят в такую ночь: кислое драже, щемящую тревогу, ветхий чек за кока-колу...
 
...Ты снова лежишь в куче одежды, разбросанной по полу, и думаешь: а все-таки я пиздата в своём анораке Напапири..
 
***

Москва улыбочки — стеклянный шарик тревог и надежд, свобод и пустот, почти не пропускающий волну танцевальной электроники, джампстайла, трэпчика и автотюна. Если раньше было много слоеных приколов, то сейчас только трагедия одинокой девчонки на фоне большого, любимого и пугающего города. Под гнетом расставания, неопределенности, сирен и мигалок Москва сжимается до вальсирующих пейзажей, лиминальных пространств и видавших все клумб рядом со спасительной крепостью — падиком, домом, где не достанет ни одна гнида, где хочется встретить конец света, где и сделана, и должна звучать эта робкая, наивная, прозрачная музыка.
 
Будучи подростком, я мечтал о рюкзаке Напапири, но почему-то так и не купил. Последние сирены я слушал дома, вместе со своей кошкой. Любимая музыка момента — Ear, альбом «The Most Dear and The Future» — аутсайдерская индитроника, собранная дома на компе. Музыка для тех, кого не пустил фейс-контроль. Или для тех, кто не попал в настроение тусы и стоит с сигой у клуба, подслушивая веселье.
 
Вероника кажется именно таким наблюдателем за жизнью города, за своим сторилайном, за звуками — все происходит само и помимо. Отказавшись от кача, примитивного (но работающего) лоуфая и перегруза, у мс улыбочки только и осталось что вольность и легкость прохожего да страх эмоциональной высоты, от которого захватывает дыхание. Его она и попыталась превратить в аудиодневник, сотканный из наивной поэзии наблюдений и звуковых ландшафтов.

Это не песни — песенки. Моментами музыка усиливает или сосредотачивает образы (например, на «The Farewell Song»: хоровое одиночество, а потом — клавишные! вообще идеальная вещь, очень тонкая, простая и красивая; или в «бретельках» — крайне необычном, глубоком, лиричном треке в самопровозглашенном жанре «дазайн-поп», — где именно из-за предельной синхронизации эмоций, слов и звука удается на пару минут вырваться, преодолеть поток воспоминаний, тревог и сомнений); моментами — просто создает вокруг слов подходящую атмосферу, но не более того. Так и с голосом: вне обработки он оказывается как бы избавлен от шелухи, уязвим и одинок, и потому — так по-детски честен, нежен, наивен, а иногда и чувственен и чувствителен (мой любимый момент — когда в бридже «Padlock waltz» с каждым разом все более кричаще-свободно пропета строчка «кружимся, кружимся, кружимся»; или когда в «Apocalypse Lullaby» улыбочка начинает петь как Алай Оли темных двадцатых).
 
Сначала уязвимость, хрупкость, простота, минимализм и конкретность улыбочки проходят мимо, как случайный прохожий, наверное, несущий в себе целую историю тревог и чаяний, но ускользающий уже через мгновение, но поставь на репит — остановись, окликни, выслушай — и эта конкретность станет не только застекольным звуковым ландшафтом и потоком откровений, но и подарит предельное чувство дрожи, вызываемое жизнью и выражаемое словом и музыкой.

К сожалению, эти песенки как будто обречены никогда не стать шибко популярными, — хотя запоминающихся мелодических ходов немало и строчки постоянно кружатся в голове, их хочется напевать, а история кажется довольной универсальной, — в них слишком мало триггеров; но, к счастью, эти песенки и не хотят быть шибко популярными, не пытаются властвовать над вниманием слушателя, ничего ему не навязывают.
 
Меня пленит именно предельная откровенность, ясность, чувственность и чувствительность релиза, с которой мс улыбочка не собирается бороться, которую она не пытается спрятать за нагромождением саунддиза, образами, вертикальной иронией. Так конкретность преодолевает простор одиночества, становится чем-то большим, чем форма, превращается в красивый и живой альбом, начинающийся как история о расслоении, расставании и неизбежности (неизбежности расставания?), а заканчивается как паутина любви, раскинутая вокруг себя, чтобы ловить в нее всех вокруг: бывшего парня и клумбу, случайных прохожих, клубы и лужицы, мусорку в горошек и каблучки, родной нейборхуд и завораживающий страх высоты, мэдкида и анорак Напапири.

И этого, в общем, достаточно, чтобы объять и обнять мир, помнить, но и влюбляться снова.
 
 «Мне так вольно и легко
Мне так страшно высоко
Мне дороже чувство дрожи
Вызываемое словом
Мягко режущим по коже
И гремящим под мостом
Мне дороже быть прохожей
На приколе в этой гонке
За внимание и восторг
Ведь вокруг такой простор»