Когда приезжаю на дачу, удивляюсь, почему так редко распоряжаюсь этим богатством — просто быть здесь. Пока не закончила школу, проводила тут строго три летних месяца. И мне не нравилось, потому что подростковая свобода — в городе. Мне так казалось.
 
Белые ночи здесь — это уснувшее царство, как у Липавского, время изъяли уколом спицы. Я не отсюда, поэтому я могу ходить и рассматривать. Небо светит ярко, его очень много, оно не только сверху, оно смотрит оттуда, где предполагается дно. Есть только точка, на которой стоит дом, и небо окружает ее со всех сторон.
 
Свет отражается в белых лепестках цветков, которые мама пожалела и не выкосила. Облака замерли на полукрике, в них много тяжелого воздуха, которому не дали выплеснуться в мир. Дрозд сидит на лужайке, из клюва торчат черви. Я подхожу еще ближе, дрозд не отпрыгивает. Первый раз я могу так близко рассмотреть птицу и что она держит в клюве. Толстый еж в траве, он выглядит дружелюбным, потому что идеально круглый. Стая мотыльков размером с колибри обвили ель. Я боюсь идти, мне кажется, я не на своей территории. Во время шага трава забирается в подошву шлепок, и мне страшно, что она утащит меня туда, где второе небо, и я останусь в этом царстве — вечном дне — навсегда.
 
Странно так долго не видеть солнца, но видеть его влияние.
 
Купалась в озере и на заливе, собирала вместе с псом чернику, она тоже прыгала в тапки, но не угрожала связать, только испачкать стопы. Люблю разглядывать еще несозревшую, она похожа на балянуса. Его еще называют морским желудем. Он присасывается к любым поверхностям: днам судов, бокам китов, и живет там, пока не соскребешь. Быть рыбой — то же самое, что и существовать в лесу.
 
На даче я как в утробе матери. Вылезать оттуда, когда приходится уезжать — болезненно.