Первое воспоминание о бабушке — она стоит, возвышается над нами с двоюродным братом Тёмой, руки в боки. Она была нашей повседневностью, рутиной. А дома были выходные, праздник: с родителями я оставался на выходные, а по будням сидел у бабушки. (Тёма плюс-минус так же, только еще у него был такой период, когда он ходил в садик — но чаще всего забирали его из садика тоже мы с бабушкой, он всё-таки проводил у неё несколько вечерних часов.)

На полдник она нам давала попеременно: то молоко, то кефир. Я ненавидел кефир (искренне), а Тёма молоко. Мы страдали и радовались попеременно.

Лето мы проводили у нее на даче. С нами была только она, а дед работал и приезжал — иногда вечерами, иногда только в пятницу вечером перед выходными. Дед тоже был праздником, с дедом можно было купаться, он затевал шашлык и так далее. А бабушка была повседневностью и даже как бы не всегда была. Днем она была на грядках, а мы с очень раннего возраста были предоставлены сами себе, кроме приемов пищи. (Помогать на грядках нам велели довольно мало.) Это точно началось до школы (то есть в мои 4 или 5) и закончилось классе этак в седьмом (то есть в мои 12). Каждое лето мы проживали последовательно: ландыши, заполненные водой канавы, постепенно высыхающие канавы, грязные канавы, высохшие канавы, в которых можно устроить штаб, клубнику, красную смородину, черную смородину, крыжовник. В пятницу вечером везешь родителям морковку и репу в рюкзачке, ведерко клубники — и пионы маме. А бабушка была где-то на фоне.

Потом мы пошли в школу. На бабушке было очень много логистики. Я помню, как было организованы мои вторники в шестом классе, когда я учился во вторую смену.

Рано утром я заходил к ней и брал у нее физкультурную форму (почему она была у неё??) и шел на волейбол, потом она встречала меня у дверей спортивной секции и меняла физкультурную форму на ноты, и я ехал «на музыку», то есть в музыкалку. Потом с музыки я ехал прямо в школу, и она приходила на большую перемену после первого урока с банкой, в которой были щи, и кормила меня щами. (Почему я не мог пообедать в столовой? Ведь не только потому, что она считала считала, что её щи лучше.) После школы я опять шел к ней и ужинал, и только потом уже отправлялся домой. А Тёма тогда учился в первую смену, и значит, кроме этого в её дне был зеркальный распорядок относительно Тёмы.

Она выучила с нами английский. Репетитор по английскому у нас начался рано, что-то около моих шести лет, и она учила уроки вместе с нами — по-моему, аж до 11 класса. У нее были бесконечные тетрадки со словами, куда она каллиграфическим чертежным почерком выписывала незнакомые слова. (До этого она учила только немецкий.)

Каллиграфический чертежный почерк — это очень важная деталь. Тверская карелка с длинющей русой косой, отличница в школе, отличница в Бауманке (садилась под стол и подсказывала всей группе, а старостой группы был ее жених, мой будущий дед), видимо, отличница на производства (инженер). Прямая спина, руки в боки. Кроме английского, она помогала со всем: с музыкой, с математикой, с физикой…

Да, музыка! До нас ту же музыкалку закончили её дочери, наши матери, и она была уже опытная: садилась к инструменту рядом с нами, и следила, чтобы мы играли, отбивая ногой темп: раз-та-и-та, два-та-и-та. В каком классе она перестала? Я думаю, это нужно было переступить через собственное стремление помогать, чтобы перестать… Но она все равно делала строгие замечания, когда я отвлекался и не играл. Еще у нее было собственное важное суждение про туше: она слышала иногда, что не струну слышно, а будто бы стучит деревяшка. Она считала, что наша с братом учительница поставила нам руки так, чтобы было слышно струну, а у многих на отчетных концертах стучит деревяшка. И она очень огорчалась, когда у меня тоже стучала деревяшка.

Она была моей крестной матерью. Про её веру в Бога я ничего не знаю, с церковью она взаимодействовала только в контекстах похорон, но вот синюю детскую Библию она мне надлежащим образом прочитала.