Пьесы о Питере Пэне неоднократно ставились на сцене, и в дошедших до нас повестях чувствуется игра с публикой, то есть интерактивность, характерная для театра, где чаще, чем, например, в кинематографе, принято «ломать четвертую сцену».
Например, сцена с оживлением феи Динь-динь, выпившей отравленное Крюком лекарство, которое предназначалось ее любимому мальчику.
— Вы верите в фей? — крикнул он.
Динь даже привстала на кровати, до того ей не терпелось узнать, как решится её судьба.
Вдали зазвучали голоса. Ей показалось, что они кричат: „Да! Да!“ Но вдруг она ошиблась?
— Как по-твоему, что они кричат? — спросила она Питера. И тогда он крикнул во весь голос:
— Если верите, хлопните в ладоши! Не дайте Динь умереть!
В ответ раздались громкие хлопки. Раз, два, три… Сколько их! А вон там не хлопают… А там даже свистят…
Дж. М. Барри «Питер Пэн и Венди» в переводе Н. Демуровой
Или финальная расправа с пиратами на корабле «Веселый Роджер», когда Малыш, один из потерянных мальчишек, считал теперь уже потерянных пиратов. Остановился он только на «одиннадцати». Представляю, как зал, хлопая и топая, вслух считает вместе с Малышом!
Приводя цитату, я неслучайно сделала акцент на фигуре переводчика. Для тех, кто, как я, обделен возможностью наслаждаться текстом оригинала, выбор перевода – отдельное искусство.
Что касается Питера Пэна, то на русском известны около полутора десятков версий (и, кстати, в первом переводе Питер именуется именно Паном в честь лесного бога, а не Пэном, как мы теперь привыкли его называть), но популяризированы две из них: пересказ Токмаковой для самых юных слушателей и читателей и близкий к оригиналу перевод Демуровой, который я нынче читала впервые ю, буквально посыпая голову пеплом и вопрошая себя, отчего именно за этот текст не взялась раньше. Он прелестен!
Еще до начала стрима, был вопрос о лакунах в русском тексте.
Единственное, что нашла я по разборам – это выброшенное слово «религия» в силу моральных настроений той эпохи.
Вот как описан Нигдешний остров у Демуровой, и что было в оригинале про Neverland у автора.
Во всём этом можно бы разобраться, но есть там ещё и первый день в школе, и отцы, и круглый пруд, и рукоделие, и убийства, и виселицы, и глаголы, после которых идёт дательный падеж, и шоколадный пудинг, и больное горло («Ну-ка скажи „а-а!“), и расшатавшийся зуб („Три пенса, если вырвешь его сам!“), и длинные брюки, и многое-многое другое. И то ли это разные части острова, то ли просто одна карта просвечивает сквозь другую, — но только всё это страшно запутано, особенно потому что всё это находится в движении.
It would be an easy map if that were all, but there is also first day at school, religion, fathers, the round pond, needle-work, murders, hangings, verbs that take the dative, chocolate pudding day, getting into braces, say ninety-nine, three-pence for pulling out your tooth yourself, and so on, and either these are part of the island or they are another map showing through, and it is all rather confusing, especially as nothing will stand still.Второй момент, который мы нашли непосредственно на стриме вместе с Ирой, это признание Питера о том, что он любит Венди. Способен ли Питер любить, спросили мы друг друга, и я в качестве доказательства привела кусок из текста на русском. Однако, Ира поспешила меня разочаровать: в оригинале использовано не «love». Впрочем, кто сказал, что «fond» плохо выражает нежность и сентиментальную привязанность? Не знаю, я все еще в сомнениях. При всей эгоцентричности Питера мне хочется верить, что в глубине души он знает, что такое любовь.
„Она ужасно любит Венди“, — подумал Питер. Он был очень сердит на миссис Дарлинг: как она не понимает, почему Венди нельзя вернуться. Это было так просто: „Я тоже люблю её. Нельзя же её разорвать пополам!“
"She's awfully fond of Wendy," he said to himself. He was angry with her now for not seeing why she could not have Wendy.Продолжение 🔽
The reason was so simple: "I'm fond of her too. We can't both have her, lady."