​​был опыт советов). К 1921 или 1922 году революционная волна была подавлена почти повсеместно, и когда в 1930-х и 1940-х годах началась следующая крупная серия войн, интернационалистская позиция снова в значительной степени ограничивалась небольшими меньшинствами. Почему же именно тогда, во время Первой мировой войны 1914-1918 годов, возникла эта связь между усталостью от войны, классовой организацией и революционным интернационализмом, и почему она не повторилась в том же виде, — это самый важный вопрос, который поднимает этот опыт, и мы хотим оставить его открытым на протяжении всей дискуссии.

Отправной точкой пролетарского интернационализма стал отказ от постоянно оказываемого на пролетариев давления, вынуждающего их выбирать между государственными фракциями; отказ, основанный на признании того, что война — это не отклонение от нормального функционирования капитализма, а его воплощение: межгосударственная конкуренция за рынки, территории и рабочую силу, реорганизация производства посредством разрушения и навязывание дисциплины, которую мирное время не всегда может обеспечить. Это давление проявляется не только в виде патриотизма или национализма, основанных на превосходстве одной расы над другой. Оно также принимает форму антифашизма, национально-«освободительного» движения, защиты демократии, антиимпериализма, сопротивления оккупации или поддержки меньшего зла. В каждом случае пролетарская автономия отбрасывается во имя якобы более насущной политической задачи.

С другой стороны интернационалистская тенденция, часто называемая пролетарским «третьим лагерем» или «третьим вариантом», отвергло логику поиска «меньшего зла» среди государственных машин. Более слабый капитализм, конфликтующий с более сильным, всё ещё остаётся капитализмом. Государство, находящееся под властью или подвергающееся нападению, не перестаёт организовывать эксплуатацию, дисциплинировать рабочую силу, контролировать население и объединять правящий и эксплуатируемый классы в форме нации. Нация — одна из политических форм, посредством которой смещается фокус в противостоянии классов: общество, разделённое эксплуатацией, представляет себе самое себя, тем не менее, как общее сообщество граждан, объединённых общим интересом, общей судьбой и, во время войны, противостоянием общему врагу.

Поражение империалистического блока лишь изменяет баланс сил в рамках глобальной конкуренции; это не победа рабочего класса и не шаг к его самоуничтожению. Это даже не представляет собой вызов империализму как таковому. Демократические военные машины, национально-«освободительные» движения и авторитарные или теократические противники Запада — все они, на разных языках, требуют одного и того же отказа: приостановки автономной классовой борьбы во имя высшей политической необходимости.

Политическая ясность интернационалистского течения не проистекала из сектантства или самой изоляции. Она проистекала из того факта, что эти активисты были вынуждены, в результате реакционной эволюции самого рабочего движения, порвать с формами, посредством которых это движение включалось в государство, нацию и военные усилия. Таким образом, их ясность сформировалась в результате последовательных разрывов: с социал-патриотизмом в 1914 году (и позднее, с профсоюзным движением, отказавшимся поддерживать забастовки, объясняя это необходимостью работать в условиях военного положения), со сталинским СССР, с антифашистским классовым сотрудничеством между рабочим классом с одной стороны и буржуазией и государственной бюрократией с другой стороны, с национально-«освободительным» движением, понимаемым как капиталистическая модернизация и государственное строительство, с любым представлением о том, что освобождение пролетарского класса от эксплуатации и политического контроля буржуазии и госаппарата может произойти в результате победы какого бы то ни было государства или империалистического блока.