🇰🇵Как советская жена, удерживающая мужа парторганизацией, Северная Корея в текущем локдауне, за неимением других рычагов, полагается на директивы Политбюро.

Статус “последней страны, не затронутой пандемии” с треском рухнул в середине мая - 8 числа обнаружен якобы первый пациент с COVID-19. 10 мая решением Политбюро были усилены ограничения в Пхеньяне, а 12 об этом объявили государственные СМИ. После этого COVID-19 в Северной Корее продемонстрировал обычную омикрон-контагиозность: уже на следующий день, т.е. всего спустя 5 дней после выявления первого случая, стало известно о 350 тыс. людей с симптомами COVID-19, 187,8 тыс. из которых были изолированы и получали лечение. Далее прирост только ускорился: только за 15.05 выявлено 392 тыс. новых случаев, (итого 1,2 млн человек за 7 дней официально с нуля), 27 из них умерли.

Национальная статистика Северной Кореи имеет свои нюансы: отсутствие ресурсов для массового тестирования заставляет полагаться на внешние симптомы, т.е. об истинном числе заболевших остается только догадываться. Люди, страдающие теми же симптомами, выявлялись в стране на протяжении всей пандемии, и, если ранее им диагностировали грипп или острую пневмонию, то заявление Политбюро чудесным образом превратило всех «кашляющих» в носителей COVID-19.

Источник заражения вскоре был даже официально объявлен: 25 апреля в Пхеньяне проводился военный парад, участником которого был тот самый “нулевой” пациент. Власти, в стремлении одновременно убить двух зайцев - снять с себя вину и напомнить населению, что во всех бедах виноваты капиталистические страны, - заявили, что причина - импортные продукты: молоко и фрукты из Китая, которые раздавали после парада.

Ведомое китайской же традицией “нетерпимости к COVID-19” Политбюро также попыталось перенять китайский опыт ограничений, но потерпело поражение. Локдаун по северокорейскому образцу формально копирует меры, принятые в Китае (передвижение по городу запрещено, магазины и рынки закрыты), но тот может позволить себе некоторый экономический ущерб ради политических целей, для Северной Кореи этот план заведомо невыполним из-за отсутствия ресурсов. В Шанхае кончается еда на третьей неделе изоляции, в С.Корее она не появляется. И как следствие, необязательность соблюдения северокорейского локдауна компенсирует его суровость: даже после введения ограничений люди выходят на улицу, а крестьяне продолжают работать, на что власти вынуждены смотреть сквозь пальцы.

Пока остальной мир, переболев COVID-19 в прямом и переносном смысле, вернулся к нормальной жизни, подход “нулевой терпимости к COVID-19” сыграл с его приверженцами злую шутку. Практика показала, что пандемию нельзя закончить, ее можно только прекратить - и до исчерпания ресурсов власти, подстегиваемые собственными публичными обещаниями “полного искоренения” COVID-19, вынуждены бежать в этом колесе ради сохранения лица.

Если массовые локдауны других стран на фоне роста новой инфекции стали трагедией, а китайская политика по ее подавлению “в зародыше” с помощью тотального тестирования и запирания людей в домах из-за нескольких случаев - фарсом, то Северная Корея собрала все худшее из двух подходов. Признание роста заболеваемости COVID-19 создало непомерную нагрузку на систему здравоохранения, в принципе недостаточную и не имеющую никаких резервов. В то же время правящая партия настаивает на неких высоких по местным меркам стандартах лечения и пытается залатать дыры с помощью единственного известного средства - мобилизации (отсюда абсурдные заявления Ким Чен Ына о мобилизации военных для налаживания поставок лекарств в аптеки).

Это поставило Северную Корею в ту же ситуацию коллапса национального здравоохранения, с которым столкнулись западные страны в период основных волн, но с поправкой на полное отсутствие ресурсов на его восстановление. С другой стороны, применение китайского опыта, даже в таком усеченном варианте, угрожает той малой части северокорейской экономики, которая еще жизнеспособна.