Мёртвый знак? (3) (Политические/практические следствия)
В эко-политическом проекте Бруно Латура ключевым моментом является его идея об агентности вещей. (Эта позиция возникла внутри разработки проблематики социологии знания и лишь затем вышла на политический уровень. Об этом и о витгенштейнианских элементах я подробно рассказывал на этом стриме, поэтому, если вам интересен именно контекст, можете послушать там.) Отсюда следуют его предложения «парламента вещей», Геи и т.д.
Проблема, с которой сталкивается Латур, заключается в том, что он хочет утверждать: вещи должны каким-то образом манифестировать себя — показывать и проявлять. Но поскольку вещи безмолвны, то есть они ничего не говорят, им всегда нужен кто-то, кто будет говорить за них. Назовём такого человека репрезентатором. Как в науке учёный репрезентирует природные объекты, так и в политике репрезентатор будет говорить от лица природных объектов.
Однако фигура репрезентатора становится проблематичной для Латура, потому что её всегда можно поставить под сомнение: «А действительно ли он правильно репрезентирует мир?» Латур постоянно озабочен вопросом: «Как мы знаем, что отстаиваем именно интересы природного объекта, а не что-то другое?» Это сомнение возникает именно потому, что мы никогда не можем быть уверены — честен ли репрезентатор, обладает ли он необходимым знанием и т.д. Но даже если мы выстроим репрезентативную процедуру, которая будет работать хорошо, всё равно останется зазор между тем, в чём состоят интересы природы, и тем, как эти интересы репрезентированы. Снова — разрыв между мёртвой частью и живой
И сам Латур переживает по этому поводу, поскольку его собственные приёмы (с акцентом на конструирование фактов) используются климатическими скептиками для оправдания отсутствия борьбы с климатическими изменениями:
«Видите теперь почему я обеспокоен? В прошлом я сам потратил некоторое время, пытаясь показать “отсутствие научной достоверности”, присущее построению фактов. Я тоже сделал это “основной проблемой"»
Latour B. Why has critique run out of steam? From matters of fact to matters of concern //Critical inquiry. – 2004. – Т. 30. – №. 2. – p. 227
Однако если мы находимся в той витгенштейнианской перспективе, которую я обрисовал выше, то этих проблем не возникает. Потому что у нас никогда нет разрыва между мёртвым и живым знаком. Наоборот, мёртвая часть и живая часть всегда естественным образом сосуществуют. Поэтому нам не требуется придумывать, как закрывать эту лакуну. Сам знак может «говорить» нам, как его интерпретировать, и в этом смысле он накладывает на нас нормативные ограничения, когда мы что-то делаем или не делаем с ним.
И мы можем воспринимать это не как простую конвенцию относительно некоторого термина, а как это предлагает делать Чарльз Тейлор:
«мы можем понимать требования языка также как требования, которые вещи предъявляют нам, заставляя раскрывать их определённым образом. Это означает, что они требуют от нас признания за ними определённых значений. Но такой способ раскрытия может в некоторых решающих случаях быть несовместим с позицией чистой инструментальности по отношению к вещам. Возьмём, к примеру, дикую природу. Она требует, чтобы её раскрывали как «землю», как отличное от «мира». Это совместимо с позицией исследователя, когда мы, скажем, описываем виды или геологические формы, — при условии, что мы сохраняем ощущение необходимой неисчерпаемости окружающей нас дикой природы. Но чисто технологический взгляд, при котором мы рассматриваем тропические леса лишь как доступный резерв древесины, не оставляет места для такого значения».
Taylor C. Heidegger, Language, and Ecology // Philosophical Arguments. — Cambridge : Harvard University Press, 1995. — p. 125
Таким образом, нормативные требования, которые накладывают на нас сами вещи становятся различимыми только после овладения языком: без него мы даже не смогли бы воспринимать физические объекты такими, какие они есть. Наша способность использовать символы открывает для нас знаки, которые уже не являются мёртвыми, но предстают живыми существами.