Разбитый речной причал Под Бахчисараем Был похож на последний атом, Залитый кровью.
Теплые руки, Угощающие виноградом В две тысячи двадцатом. Я сильно их помню, Очень их сильно помню.
Чёрное небо, дурные его глаза Впадают в большое море, Мы тоже были за хорошее и злое, Как они. Лови волну: волна Мобилиза- И всё такое, что нельзя договорить.
Что надкусить как виноград нельзя, Я ем поля и мне их очень мало, Все нефоры не доживут до февраля, Все мои одноклассники до мая.
Плаксивый фанфик, редкий фантик дня Пожалуйста, не забывай меня таким дешёвым, Пусть слышен дома наш южанский смех, Три, два, один. Вот тело, вот земля. Я крашу одуванчик в синий цвет, И он теперь походит на тебя. ___ из любви, Ви.
Два десятка зим. Родился, вырвался и трясусь. Всё опять забыл. Господи, выучи наизусть. Я опять забыл мир и его неприметный цвет. Что стоишь застыл? Подведи меня под обстрел. Выключи, обнови, слыша дороги лиловый смех.
Я хочу любви. Много. Так много, что столько нет. Больше столько нет боеготовых ракет, чтоб тебя спасти от русского холода и тоски.
Сколько же в панель — сколько в панельках я красоты выкурил, выбросил из окна. Стой, не подходи, не наступай на мои слова.
Просто я хотел так разбежаться быстрее всех, чтоб по рукава тонуть в ледяной траве полуживых касаний
Я больше так не могу, Я больше так не могу — молчать в одного на память. ___ из любви, Ви.
Всех, кто мне не нравился, я всегда называла жужелицей. Прошу простить меня за это всех насекомых Земли, ну, или кто они, если не насекомые. Где оно — всё прекрасное и искомое, всё глазастое и знакомое?
Я не помню тебя, не помню тебя так долго, что ты, кажется, был сервизом: в ругне и свадьбе. Или, может, ты был ковром — я на нём молилась? Может, просто дешёвым панчем на чьём-то баттле.
Это с тобою же мы в догонки играли, я — невеста, а ты, погляди, жених. Я была всегда праводонье, а ты — Израиль. На нас падали, падали головы ежевик.
Я не помню тебя, не знаю, и всё проглочено Жадным скроллингом подтасованным: сон и трупы. Вся земля, наступи куда, одвухсочена, и вся жизнь человечья попросту одвухстрочена я вмещу тебя в полнолунье и полоумье.
Между всех этих новостей, и сетей, и санов, Грязной сплетенкой, петелькой и иголкой, между шуток, что я приехала с Кыргызстана, между лором, влюблённым в родину, как три года, между всех этих шуточек — обними меня, я устала. И пусти электрички: пусть ходят опять до дома. ___ из любви, Ви.
Чёрно-белые ласточки улетают, но помнят дом. Я как берега перед ледоходом: молчу. Ты зачем-то ко мне снова ластишься злым зверьком, но я тебе юг, я тебе не юг.
Я не друг тебе. Так бывает, когда в грозе осталось всего одно поле, один размах. Так бывает, когда в земле стынет красный снег. Так бывает, покуда это моя война.
Я в зиме, как персонаж из симса, мерила твоё тело остатком рифм. Это я приходила к тебе босиком по минам и долго-долго смотрела, как ты не спишь.
Я женщина просто: мне до тебя совсем ничего в перебое весны и в переборе чёток: тебе до меня — всего пару империй (или можно одну, если ты понял, о чём я).
Я женщина просто, а ты, как ласточки в воздухе, запомни меня и пе-ре-лети. Я, возможно, даже люблю тебя, но я не юг тебе. Я не друг тебе. Я не мир. ___ из любви, Ви.
И вторая мысль, после обычной человеческой радости, которая пришла в голову: насколько вообще удивительна жизнь текста. У него есть какая-то суперспособность — он абсолютно надсоциален и прост. В нём нет ничего, что могло бы его испугать или обрадовать. Он просто существует, и в этом его сила.
У автора этого нет. Как ни извивайся, силы априори не существует. На этом фоне не менее удивительно — поддержка всегда прилетает не раньше, не позже, а вовремя. Спасибовам. И спасибо читателю.🖤 ___ из любви, Ви.
Исследователь в естественной среде не интегрируется в неё, а лишь фиксирует свою отчужденность. Присутствие не меняет свойств пространства. Весь вектор движения предсказуем: поле имеет свою программу — его косят, в нём собирают цветы, копают ямы, жужжат, взрывают бомбы. Любой субъект загнан в эту программу даже в случае использования поля вне инструкции. Если скажут, что на поле упал самолет или метеорит — это уже допущение.
Само поле навсегда остаётся равнодушным великим хронотопом без конечности познания. Оттого и изменить что-то невозможно, лишь выбрать, в кого и как вжиться. Такая логика обезнадёживает, и я не знаю/не чувствую чего-то иного сейчас.
