Vladimir Pastukhov

Зеленский упорно разгоняет тему русской мобилизации после выборов (русские встречно разгоняют тему мобилизации женщин и молодежи в Украине).

Какого-то очевидного военно-стратегического значения эти усилия не имеют. По всей видимости, это часть психологической кампании, целью которой является создание «критической массы» протеста внутри России, который заставил бы Путина, как минимум, принять украинский план прекращения огня без мирного договора (потому что с учетом условий «на земле» любой мирный договор с Россией будет сегодня невыгодным и несправедливым для Украины), а как максимум - вызвал бы в России восстание, на плечах которого Украина одержала бы победу в войне.

Однако в данном конкретном случае Зеленский еще и оказывает Путину психологическую помощь. Он так много говорит о неизбежности мобилизации, что сама идея рутинизируется. Происходит привыкание к ней, и стадия принятия приходит, минуя стадию отторжения. Поэтому, когда Путин, наконец, решится на мобилизацию, это не будет ни для кого информационным шоком, как в 2022 году. Все внутренне уже отмобилизованы. Кто готов к сопротивлению, уже уехал или уезжает прямо сейчас, остальные подчинятся судьбе. Впрочем, такой же обратный эффект может иметь муссирование темы российскими оппозиционными медиа.

Психологический барьер, препятствовавший проведению масштабных мобилизационных мероприятий (немасштабные и так проводятся постоянно), неуклонно снижается. Время, постоянное присутствие темы в повестке, инфраструктура, позволяющая военкоматам действовать эффективно, быстро и избирательно, делают дополнительный мобилизационный набор политически возможным. У путинской администрации постепенно растет уверенность в том, что режим переживет это испытание.

По крайней мере, возникающие в связи с дополнительным набором риски кажутся уже сопоставимыми с рисками затягивания войны. Другое дело, что сама война сильно поменялась за четыре года, прошедших с прошлой волны мобилизации, и нет уверенности в том, что новая волна обеспечит желаемый перелом на фронте.

Я не социолог. Мой метод познания – наблюдение за наблюдающими (живое и непосредственное общение с теми, кто живо и непосредственно вовлечен в процесс). У этого метода есть свои ограничения – он предельно субъективен и во многом зависит от количества посещенных «коммуникационных пузырей» (потому что в каждом «пузыре» своя правда). Тут же надо указать на глубину погружения – мое не очень глубокое, и широкие трудящиеся массы мне не очень доступны, я больше общаюсь с социальными паразитами, то есть с элитой. Тем не менее, с указанными оговорками метод имеет право на существование.

Мое погружение в российскую действительность сезона весны-лета 2026 года не оставвляет сомнений, что перелом настроений в элите не миф, не выдумка «поуехавших» и не вброс украинских спецслужб. Что-то реально надломилось, по поверхности ранее прозрачного, как слеза счастья, стекла пошла паутинка трещин. Об этом семафорит буквально каждый разговор, который можно считать доверительным. Но вот вектор этих перемен не так очевиден, как сам факт их существования.

Я выскажусь непопулярно, но я бы обозначил его не столько как антивоенный (как многим бы хотелось), сколько как антипутинский. То есть протест вызывает не столько политика и политический курс, сколько недостижение обещанных целей. Война непопулярна – это правда. Но не более того. В целом всем в элите по-прежнему на нее начхать. Но не начхать на ее последствия. Связь между первым и вторым элита пока осознает очень смутно.

Война оставалась бы вполне приемлемым политическим выбором для элиты, если бы она по-прежнему ее не затрагивала и сохранялась бы надежда на победу. А именно второе (причем больше, чем первое) сейчас оказалось под вопросом. Все понимают, что в обозримой жизненной перспективе хорошего выхода нет.

То есть сценариев два: превращение в какой-нибудь Ирак или Иран из прошлого столетия, ведущий десятилетнюю войну на истощение в режиме перманентного полного фиаско, или нанесение ядерного удара по Европе с непредсказуемыми (на самом деле - вполне предсказуемыми) последствиями. Оба сценария элите не нравятся, и она сублимирует озлобление в недовольство персонально Путиным, но не созданной им системой.

Если прибегнуть к помощи литературной метафоры, то более всего отношение путинских элит к своему лидеру сегодня описывает емкая киплинговская формула: «Акела промахнулся!». Причем промахнулся дважды: один раз, когда не вовремя начал войну, а другой – когда не смог вовремя ее закончить. Это не восстание, это – всего лишь фронда. Фронда – одна из самых распространенных в истории форм инфантильного протеста. То, что мы сейчас наблюдаем в Москве, как раз и является ярким примером элитарного инфантилизма. Хотя, впрочем, чего еще можно было ожидать от элиты, которую сто лет стригли тщательнее, чем английский газон.

Эта «фронда в кармане» не представляет для Путина «в моменте» никакой опасности. Во-первых, потому что он успел полностью достроить репрессивную машину, способную распылить в воздухе любого фрондёра. Во-вторых, потому что все эти фрондеры страшно далеки от народа, и народ не любит их еще больше, чем Путина. А в-третьих, потому что у фронды нет лидера, и взяться ему пока неоткуда по причинам, указанным в пункте первом.

Угрозу представляет не действия фронды, а сам факт ее существования, который Путин не может игнорировать. Он вынужден как-то реагировать на изменение настроений (хотя бы усилением репрессий в элите), и вот эта его реакция как раз и представляет угрозу. Прыщ не опасен, если его не расчесывать. Но его приходится расчесывать, потому что чешется, а то, что чешется, раздражает. Фронда провоцирует Путина на ходы в патовой ситуации, на действия там, где лучшим выходом было бы бездействие. Она заставляет президента карабкаться на бруствер, как сказал один его старый соратник. А в момент, когда ты выбираешься из окопа, ты уязвим.

На стриме в поддержку ЖГ просили больше оптимизма. Посмотрел
выступление Путина на съезде ЕР. Стал намного оптимистичнее смотреть в будущее.
Зрелище явно  не дотягивает до лучших образцов. Есть, как говорят англосаксы, еще «рум фор импрувмент» (то есть, типа, много
простора для совершенствования «большого стиля»). Вот, показываю, как надо – АП на заметку. Потому что кто мало жил, тот мало видел, а мы, дети советской
галактики, видели и не такое. Однако то пережили - и это переживем:
 
 
https://youtu.be/F_nCl3Kv4M4?is=JzjE7y152-l58_6u
 

Великобритания, Франция, Германия, Италия и Канада выступили с совместным заявлением, осуждающим Израиль. Плюс-минус эти же страны составляют костяк «коалиции желающих», на плечах которой основная нагрузка по сдерживанию России. Они же находятся в остром конфликте с американской администрацией (Мерц, Макрон, ранее Стармер, Мелони и Карни поочередно становились мишенью для критики со стороны Трампа). Тенденция, однако…

Эти страны связывает, прежде всего, то, что в их общественной жизни доминирует лево-либеральная повестка (даже при наличии у власти формально правых лидеров). Эта повестка сегодня стоит на «трех китах» :
1. Антисионизм, плавно сползающий в антисемитизм;
2. Антипутинизм, плавно сползающий в русофобию;
3. Антитрампизм, плавно сползающий в «янки, вон» (антиамериканизм).

Если убрать промежуточные стадии, возникает парадоксальная на первый взгляд комбинация «врагов прогрессизма». Однако ничего парадоксального, если вдуматься, в ней на самом деле нет. По сути, речь идет лишь о новых, соответствующих моменту истории ипостасях традиционного для левых сил Европы «антиимпериализма». Я не делаю оценок, не говорю ни что это хорошо, ни что это плохо, а лишь фиксирую факт - сегодня это так: левое движение стало одновременно антиамериканским, антироссийским и антисемитским.

Корни этого парадокса уходят в сакрализацию ненасилия. Ненасилие стало новой политической религией освободившейся от страха перед коммунизмом Европы. Левая идея прошла, таким образом, полный цикл эволюции от марксистского воспевания насилия как «повивальной бабки истории» до толстовской идеи «непротивления злу насилием», которая, однако, была интерпретирована весьма изощренным и избирательным образом. В концепт «ненасилия» была вживлена идея «предустановленной имперской вины», которая работает как идеологический полупроводник, пропуская ненасильственные порывы только в одну сторону.

С одной стороны, мир должен быть устроен справедливо, и в нем должно быть исключено любое насилие (родителей по отношению к детям, мужчин по отношению к женщинам, больших государства по отношению к малым и так далее). Это своего рода проекция христианской утопии рая на XXI век – чтоб было на земле, как на небе. Но есть нюанс. С другой стороны, мир «в моменте» остается несправедливым. По мнению левых, первопричиной (привет, Путин) этой несправедливости является империализм (в чистом виде - капитализм, конечно, но об этом пока прямо говорят меньше). Поэтому деноминированное в целом насилие оказывается допустимым как меньшее зло, когда речь заходит об устранении первопричины. То есть если насилие носит антиимперский характер, то оно считается «ненасилием». Так левый рай «на небе» в полном соответствии с законами диалектики превращается «на земле» в ад.

Пример Израиля можно считать каноническим. На Израиле лежит «предустановленная вина» за «имперскую» политику в отношении «народа Палестины» (на мой взгляд, эта мифологема является прямой проекцией предшествующей ей мифологемы о «вине евреев за убийство Христа», но не суть). Соответственно, события 7 октября 2023 года в этой логике трактуются как акт ненасилия, а ответная реакция Израиля - как насилие против палестинского народа (чем она, безусловно, и является, поскольку любая война есть институализированное взаимное насилие с обеих сторон).

К сожалению, единственный вывод, который из этого наблюдения я пока могу сделать, состоит в том, что ответом на левую утопию ненасилия неизбежно станет новая старая правая утопия о насилии как универсальном инструменте истории, которая объявит легитимным любое насилие в отношении «прогрессистов». В этом смысле трампизм и путинизм на длинной дистанции могут оказаться не «багом», а «фичей» - предтечей будущего правого «девятого вала». Не удивлюсь, увидев на гребне этой волны трех серфингистов из числа главных жертв современных «прогрессистов»: Америку, Россию и Израиль.

Борис неожиданно вытащил на «Кухню» спор Волны и Кара-Мурзы о «Яблоке». Я не был готов к такому повороту дискуссии (видимо, все-таки есть разница интересов между поколениями), и поэтому сказал не все, что нужно. Сейчас есть возможность поправить дело, тем более что о феномене «Яблока» я, конечно, думал все эти дни, хоть и не в контексте указанной переписки.
 
Наблюдение за тем, как хулиганье в подворотне избивает
случайного прохожего, – мерзкое зрелище. А именно это сегодня происходит в
Верховном суде России с партией «Яблоко». Мужество Шлосберга, достоинство
Рыбакова, искренность молодежи, нашедшей, наконец, выход для своей энергии протеста, не могут не вызывать восхищение.
 
Как и личный подвиг Навального, личный подвиг Шлосберга
останется яркой страницей борьбы за демократию в России. Но, когда речь заходит о политической позиции партии «Яблоко», не может не возникнуть вопроса, зачем этот
случайный «прохожий» оказался именно в этой подворотне истории в такое неподходящее время политических суток?
 
К «Яблоку» есть вопросы по поводу их пацифизма, который не акцентирует внимание на том, «кто есть ху» в этой войне. У меня такого вопроса нет, потому что я прекрасно понимаю, что пацифизм яблочников – это
компромиссная форма, позволяющая им выражать антивоенную позицию, оставаясь в
«серой зоне» возможного в условиях тоталитаризма, то есть не обозначая
сторону-агрессора и размывая вопрос о вине за развязывание войны.
 
Сейчас, правда, мы видим, что это больше не работает, и
«Яблоко» выталкивают из «серой зоны» просто «на зону». Можно предположить, что этими выборами «особое положение» яблочников в среде российской оппозиции будет
исчерпано.  
 
Но у меня (не у одного) есть совершенно другой вопрос. Это вопрос
о том, насколько оправдано в принципе участие в работе имитационных институтов тоталитарного
государства, поддерживающее иллюзию, что в этом государстве сохраняются
элементы демократии и правовой системы, а ее трансформация возможна мирным
ненасильственным путем через институт выборов?
 
Примером создания подобной иллюзии как раз является рассмотрение
в Верховном суде  жалобы яблочников на отмену их регистрации. Я с интересом посмотрел «пресс-выход» Рыбакова (одного из
лидеров партии) после заседаний суда. Очень достойно, очень интеллигентно и одновременно
бесконечно фальшиво. Все давно понимают, что никакого суда не было, нет и не будет, а если какой-то из судей окажется камикадзе, то он очень быстро сам станет подсудимым. Но Рыбаков предпочитает сыграть удивление
пополам с возмущением.
 
И тут мы подходим к
весьма непростому вопросу: что лучше делать, стоя у постели умирающей России: сказать тяжелую правду или усыпить несбыточной надеждой? Не буду делать вид, что я
твердо знаю ответ на этот вопрос. Но «Яблоко» знает, и свой выбор на этих
выборах сделала – она стала частью свиты, которая должна была сыграть демократию.
 
Финал у импровизированной пресс-конференции Рыбакова был
эпический. В его монолог вмешался какой-то анонимный силовик и сказал: «Я дико извиняюсь, вы в сторону не подвинетесь…» - звучало как «Караул устал». Вот и я «дико
извиняюсь» и все же замечу: да,
эксперимент яблочников закончился оглушительным успехом. Но давайте будем честны: это успех не «благодаря», а «вопреки». Не к этому стремились яблочники, и не снятие с регистрации было их целью. Если бы у них получилось то, что они хотели, то и у Кремля получилось бы то, чего он хотел.

https://youtu.be/n_RkFeACZ9k?is=749osuVPhNlRvsTA
 

Ничто не заставило бы меня так искренне проникнуться глубоким
уважением ко Льву Шлосбергу как мелочная
мстительность системы по отношению к нему. Не скрою, я никогда не был политическим
сторонником «Яблока», хотя уважал его и особенно - Шлосберга (как, впрочем, и
Явлинского) за последовательность и ясность в изложении своей антивоенной
позиции. Но 11 лет за осторожные и выверенные высказывания вполне себе христианской позиции – это круто. Это для меня как знак качества, как орден «Заслуги перед Отечеством первой степени». После приговора вдруг вспомнился «Служебный роман» и великая Ахеджакова с ее
бессмертным «Хорошие сапоги, надо брать!». Хороший человек Лев Шлосберг, достоин нашей всяческой
поддержки, раз режим его так не любит…

ГДЕ КОНЧАЕТСЯ КОМПРОМИСС И НАЧИНАЕТСЯ КАПИТУЛЯЦИЯ?
Случай
России и Украины.
Часть четвертая. Кто виноват и что же делать?
 
Я могу высказать много претензий в адрес Зеленского,
который в моих глазах не выглядит ангелом мира, но все-таки «чисто конкретная» вина в том, что переговорная движуха 2025-2026 годов, включая «анкриджский процесс», зашла в тупик, полностью лежит на России. Точнее, лично на Путине, который собственными руками навесил
deadlock на эту дверь. Его требование
добровольно сдать незавоеванные территории
Донбасса было лукавой и расчетливой провокацией, нацеленной, конечно, не на компромисс, а на капитуляцию, то есть на достижение первоначальных целей войны, но не военными, а политическими методами.
 
В Кремле не могли не понимать, что украинское общество никогда не приняло бы этого требования ни под каким предлогом, даже если бы его принял сам Зеленский. То есть единственной реальной его целью были раскол
консенсуса и активация нового внутриукраинского конфликта, который привел бы к желаемой смене правительства и политического курса. С почти стопроцентной вероятностью
можно было прогнозировать, что решение о добровольной сдаче земель в
существующих условиях привело бы к акциям гражданского неповиновения и даже смещению Зеленского с перспективой развития острого гражданского противостояния. В этой мутной политической воде Москва надеялась
выудить ту золотую рыбку, которая сорвалась  с крючка в 2022 году.
 
По сути, Путин хотел переиграть не Зеленского. Он замахнулся на самого «Уильяма нашего Шекспира», то есть решил «кинуть»Трампа. Но «догнать
Савранского» (кинуть Трампа) – это утопия. Тот сам кого угодно «продаст, купит
и снова продаст, но уже дороже». Трамп и продал Путина – Европе, которая не без удовольствия купила этот мусорный актив и стала стричь медведю ногти
украинскими ножницами. В результате переговоры, сделав несколько кругов над аэродромом,
промахнулись мимо полосы. Пока вообще нет никакой уверенности, что возможен какой-то второй круг, но, если погода позволит, то в любом случае в
навигационный план придется внести существенные коррективы.
 
Наиболее вероятный сценарий по состоянию на сегодняшний день
– продолжение войны  либо до наступления стратегических перемен на фронте, либо до достижения качественно нового уровня истощения экономик обеих сторон. Но, если каким-то чудом у сторон возникнет реальная мотивация договориться
до наступления локального апокалипсиса, то им придется существенно
скорректировать свои переговорные позиции.
 
В первую очередь, Путину придется дать заднюю и, как бы это ни было противно, отозвать свое изуверское требование о добровольной сдаче Донбасса. Именно оно делает любые серьезные переговоры бесполезной тратой времени. При этом должен заметить, что даже если российской армии каким-то образом удалось бы отвоевать эти территории, то успех не имел бы уже никакого
переговорного значения, потому что его символическое значение будет утеряно, и Путину придется выдумывать новое неприемлемое для Украины условие прекращения огня.
 
Но и Украине придется отойти от своей формулы «прекращения огня с позиций силы» и раскупорить горькую бутыль дискуссии об условиях мира, а не об условиях перемирия. А  эта дискуссия неизбежно будет включать обсуждение условий, сильно отличающихся от идеи восстановления территориальной целостности в границах 1991 года. Другое дело, что все, что реально сможет потребовать Россия на таких переговорах,
должно будет находиться в зоне того, что она уже контролирует, а не в зоне ее неисполненных «хотелок».
 
Не то чтобы я верил в такой сценарий, но как человек, в
задачи которого входит определение границ теоретически возможного, я могу с полной ответственностью заявить, что если по каким-то неведомым мне причинам у сторон сформируется воля на прекращение войны, то она может быть реализована
только в рамках этой новой переговорной формулы: отказ от ультиматума о
добровольной уступке земель в обмен на согласие обсуждать условия мира, а не перемирия.
 
Окончание поста. Начало в предыдущих трех постах.
 

ГДЕ КОНЧАЕТСЯ КОМПРОМИСС И НАЧИНАЕТСЯ КАПИТУЛЯЦИЯ?
Случай
России и Украины.
Часть третья. Психологический порог боли (допустимого компромисса).
 
То, что возможно политически, оказалось невозможно
психологически. Психологический порог боли и для русского, и для украинского
общества оказался значительно выше политического. Возможно, это объясняется
тем, что, помимо целей войны, существуют и оказывают важное воздействие на поведение еще и смыслы войны, в том числе - ложные. Эти смыслы оказались очень разными для русских и украинцев, но они соединились вместе, препятствуя быстрому
прекращению на самом деле бессмысленной войны.
 
Поразительно, но и для русских, и для украинцев смысл войны напрямую завязан на чувстве собственного достоинства. Однако понимание этого
дрстоинства в этих в принципе родственных культурах оказалось диаметрально
противоположным. Для русских все вылилось в чистую достоевщину с ответом на вопрос: тварь ли я дрожащая или право имею? И ответ был дан классический –
взять топор и пойти рубить соседа. Для украинцев все традиционно привязано к земле. И вопрос, на который ищут ответ украинцы в этой войне, тоже чрезвычайно прост: хозяин ли я в доме своем и на своей земле? В общем, нашла имперская коса на козацкую, два смысла – две войны.
 
Таким образом, какими бы ни были изначальные политические
цели войны, к ее пятому году смысл войны для воюющих обществ свелся к голому противостоянию воль, которое уже не имеет никакой осязаемой связи  с объективными целями войны. Мы оказываемся в
ситуации, где реальная победа – ничто, а ощущение победы – все. В такой
ситуации важен не столько результат, сколько символ. При этом особо подчеркну, что я в данном случае описываю именно волю и настроения в обществе, а не их деривативы в виде узко эгоистических интересов правящих элит, которые в основном сводятся  к самосохранению. Об этом надо писать отдельно.
 
Для русского общества таким символом победы ситуационно стало
«добровольное» оставление украинцами части территории Донбасса, которое обернулось бы своеобразным признанием российского доминирования. Причем, если вдруг
российская армия когда-то сможет завоевать эти территории, то сам по себе контроль над ними не будет уже иметь для российского общества такого
сакрального значения, и последнему придется искать себе новый символ победы.
 
Симметрично для украинцев символом победы стало сегодня
прекращение огня без каких-либо условий и обязательств. Такое завершение войны стало бы доказательством ее бессмысленности для агрессора, который не добился ни одной из заявленных им целей. Но именно по этой причине такое завершение войны не приемлет российское общество, для которого это равносильно тому, чтобы встать перед зеркалом и увидеть себя во всей своей безобразной наготе. Потому что зеркало немедленно скажет голую правду: пять лет жизни, сотни тысяч убитых и изувеченных и триллионы рублей вы потратили на то, чтобы завладеть руинами Донбасса и полуостровом, которым все равно невозможно управлять, не
договорившись с Украиной. В случае завершения войны на этой ноте подобного рода вопросы придется переадресовать себе и своим правителям.
 
В итоге возникла патовая ситуация (классический вариант игры
с нулевой суммой), в которой, несмотря на широчайшее политическое поле для компромисса, психологический компромисс оказывается практически
невозможным. Этот психологический замок повис на амбаре, в котором заперты все
переговорные инициативы, ни одна из которых на сегодняшний день не имеет ни единого шанса на успех.
 
Окончание в следующем посте.

ГДЕ КОНЧАЕТСЯ КОМПРОМИСС И НАЧИНАЕТСЯ КАПИТУЛЯЦИЯ?
Случай
России и Украины.
Часть вторая. Политический порог боли (допустимого компромисса).
 
Политическая
граница, отделяющая
компромисс от капитуляции, очень подвижна и часто привязана к стратегическим целям войны для
каждой из сторон. И для России, и для Украины они не так очевидны, как кажется.
 
В случае России все запутано и одновременно просто. Для нее, перефразируя Трампа, - это война, которой не должно было быть. Она ведется против собственных национальных и
государственных интересов (и даже против собственных  интересов правящей клики), и поэтому
прекращение такой войны на любых условиях, даже «ленинских» (поражение),
является не капитуляцией, а обретением исторического шанса, позволяющего,
наконец, вернуться к национальному строительству, которое было окончательно
заблокировано войной. Поэтому Россию на самом деле политически устраивает прекращение войны на ЛЮБЫХ условиях.
 
С Украиной все обстоит гораздо сложнее. Для нее – это война не надуманная, а навязанная и действительно экзистенциальная. Поражение в этой войне реально означало бы гибель или как минимум длительную приостановку
самострятельного украинского национально-государственного проекта. Но что есть
поражение? – Вот в чем вопрос. Еще в первые дни вторжения британская разведка сделала заявление о том, что целью агрессии России против Украины является смена политического режима (правительства) в Киеве, то есть ограничение украинского суверенитета и превращение Украины в протекторат
России (формат при этом мог быть самым разным, вплоть до сохранения формальной
независимости). Думаю, она была близка к истине.
 
Соответственно капитуляцией можно считать достижение Россией указанных целей войны, а все промежуточные сценарии следует рассматривать как разной степени тяжести и подлости компромиссы. То есть капитуляцией для Украины в этой войне являлось бы любое мирное соглашение, которое фиксировало бы статус Украины (формально или неформально) как российского
протектората. В обратном прочтении это означает, что в политическом смысле слова (то есть объективно) любые иные уступки, которые не ведут к этому результату, а именно к превращению Украины в управляемую из Москвы территорию, капитуляцией в строгом смысле слова не являются. Это касается как пресловутых территориальных уступок, так и множества других вопросов, кажущихся принципиальными, но на самом деле таковыми не являющимися.
По сути, единственным принципиальным вопросом для Украины, который политически
обозначает черту, отделяющую компромисс от капитуляции, является вопрос о
сохранении боеспособных ВСУ. Они же являются единственным реальным гарантом
независимости Украины.  Сохранение ВСУ и внешние гарантии безопасности, сводящиеся к снабжению и обучению войск, можно было бы считать стратегической победой Украины в этой войне вне зависимости от любых других условий ее прекращения.
 
Парадоксом этой страшной войны, унесшей сотни тысяч жизней, является то, что политических препятствий для ее завершения в любой момент не существует. Политический порог возможного для России безграничен, потому что эта война в принципе сама по себе представляет самую большую угрозу
национальным интересам России, а политический порог возможного для Украины давно преодолен благодаря мужеству ВСУ и несгибаемой воле украинского народа в
отстаивании своей независимости. Любое соглашение, по которому любая часть Украины, не говоря уже о Киеве, продолжают
находиться под контролем ВСУ и имеют правительство, не назначаемое из Москвы, является безусловной победой Украины и поражением Кремля, не достигшего
единственно значимых для него целей войны. Проблема в том, что психологический порог оказался значительно выше, чем политический.
 
Конец второй части. Продолжение в следующих двух постах.
 

ГДЕ КОНЧАЕТСЯ КОМПРОМИСС И НАЧИНАЕТСЯ КАПИТУЛЯЦИЯ?
Случай
России и Украины.
 
Пост в 4-х
самостоятельных частях.
Часть первая. Капитуляция vs. Компромисс.
 
Тема «капитуляции» не отпускает ни меня, ни читателей. Общие рассуждения об исторической «серой зоне» между двумя этими сценариями в принципе полезны, но воспринимаются только как закуска. Все ждут основного блюда – ответа на вопрос, возможен ли такой компромисс в войне между Украиной и Россией, который не был бы капитуляцией одной из сторон?
 
Поскольку
российская точка зрения на этот предмет пока мало кого интересует,
сосредоточусь на главных опасениях и возражениях украинцев, тем более, что украинцев, которые бы не возражали в моменте против мирного договора с Россией (подчеркиваю – не перемирия, а мирного договора), я лично пока не встречал. Люди  готовы к несправедливому перемирию, но не готовы к несправедливому миру.
 
Возражения,
звучащие из Украины, по моим
наблюдениям сводятся к двум большим группам тезисов:
 
- любая уступка агрессору, кроме прекращения огня по линии текущего противостояния, которое уже рассматривается как большая уступка, – это капитуляция (перемирие не расценивается как уступка только потому, что воспринимается как
«отложенная победа»);
 
- разговоры
о компромиссном мирном соглашении
являются бессмысленным отвлекающим маневром, потому что Путину нужна только
победа над Украиной «по тарифу “Джинс” («все и сразу»)», и на меньшее он никогда не согласится, а
значит, и нет никакого смысла думать об уступках со стороны Украины.
 
Эти два тезиса не очень согласуются друг с другом, и их лучше рассматривать
последовательно. Потому что если мы стоим на позиции, что любая уступка
агрессору – это капитуляция, а капитуляция, естественно, недопустима, то отношение к этому Путина никакого значения уже не имеет – этот параметр просто
бессмысленно принимать в расчет. Что толку обсуждать, к чему готова Россия, если сама Украина пока ни к чему не готова (в смысле мирного договора). 
Я могу легко проиллюстрировать этот парадокс, переформулировав вопрос: готова ли Украина на существенные уступки своей территории в рамках юридически
обязывающего соглашения, если ей действительно предоставят максимально
возможные гарантии безопасности, исключающие повторное нападение? На мой
взгляд – пока нет.
Дискуссия, таким образом, распадается на два самостоятельных «толка»:
- О приемлемости для Украины какого бы то ни было мирного соглашения с Россией на этом этапе войны, в котором
фиксируются какие-то иные взаимные обязательства сторон, кроме прекращения огня и связанных с ним «технических»
проблем (обмены пленными, контроль за соблюдением режима перемирия, гарантии
ненападения и так далее);
 
- О готовности России на деле, а не на словах к такому мирному
соглашению, в котором Украина выступает в качестве субъекта, то есть
сохраняет себя как самостоятельная геополитическая единица, при этом враждебная
России, а не превращается
в протекторат России, пусть и с сохранением внешних атрибутов независимости.
 
Но первая же
проблема, с которой я
столкнулся, пытаясь ответить на эти вопросы, оказалась скорее
психологической, чем
политической, причем не в переносном, а в прямом смысле слова. Очень быстро выяснилось, что для обеих сторон конфликта, – и для Украины, и для России, - существуют не одна, а две границы, отделяющие допустимый компромисс от
недопустимой капитуляции: объективная (политическая) и субъективная
(собственно психологическая). При этом линия психологической границы проходит совсем не там, где обозначена граница политическая.
 
Окончание
первой части. Продолжение в следующих 3-х постах.

Боюсь, что я многих шокирую своим комментарием о новой хуле Западу, которую озвучил Путин, неудачно выбрав для этого место – крейсер «Варяг». Обещание топить чужие корабли с борта крейсера, названного в честь предшественника, который прославился тем, что сам был геройски потоплен, – такое себе решение.
 
Но я даже не об этом – тут просто к слову пришлось, – а о том, что такие заявления звучат как угроза только тогда, когда они сделаны постфактум. А когда НАТО в течение нескольких лет задерживает десятки российских (по понятиям) судов и продает их на металлолом (а вот-вот начнут конфисковывать и сам груз), обещание каких-то ответных мер в будущем выглядит как «1001-е китайское предупреждение». Впрочем, и регион соответствующий.
 
Самая большая загадка для меня во всей этой истории не очевидное каждому капитану заявление Путина, а то, что ни одно западное судно, представляющее страну, атаковавшую российский теневой флот, до сих пор не было задержано и отконвоировано в российский порт. Честно говоря, именно подобного шага я ждал последние несколько месяцев, а не заявления о готовности шагнуть. Есть две версии, почему это не было сделано.
 
Первая сводится к тому, что у России уже элементарно не хватает на это сил – нечем, негде, нет уверенности, что смогут довести до порта назначения, не задымив по дороге, как «Адмирал Кузнецов». Это бы значило, что состояние российской армии вообще и ВМС в частности гораздо более критично, чем нам представляется.
 
Вторая версия сводится к тому, что у кого-то не хватает духу, и он просто не может решиться на поступок и сыплет словами. Поэтому весь пар вышел в свисток на «Варяге». Иначе объяснить, почему «вторая армия мира» год спокойно наблюдает, как у нее воруют корабли, невозможно. Я пытаюсь представить себе нечто подобное хотя бы во времена Брежнева.
 
И это возвращает нас к разговору о личности Путина. Вот утверждают, что он бандит. Но бандиты так точно не поступают. Они знают, что, если не ответил, то точно проиграл. В этой связи вспоминается мем, касающийся Трампа, что, мол, он «всегда дает заднюю». Нападает, кусает, но если не получилось, – жмется и виляет тем, что приделано к хвосту. Иногда мне кажется, что Трамп в этом мире не одинок. Так и хочется прилететь в Нью-Йорк, прийти в Трамп Тауэр и спросить: «А у вас брат-близнец в Москве есть?».
 
Мораль сей морской басни такова. Время для заявлений упущено. Единственной эффективной реакцией на задержания европейскими странами российских судов могли быть быстрые симметричные меры. Слово “быстрые” является здесь ключевым. Последствием таких симметричных мер могло стать либо взаимное прекращение задержаний, либо быстрый переход в горячую фазу третьей мировой войны. Очевидно, к такому быстрому переходу Россия не очень готова, и, как говорится, слава богу. Но, если яйца у Кремля не стальные, то нечего тогда размахивать ядерной боеголовкой.

Надкусывать – не по-нашенски. У нас огрызков не оставляют. «Яблоко» съели с потрошками.

Мое искреннее восхищение людям, чьи воззрения мне никогда не были близки, чей подвиг я считал безумным, но которые заставили Кремль унизиться.

Отдельный привет всем тем, кто своим энтузиазмом, собственно, и лишил руководство яблочников шанса пройти между струй. Какие уж тут струи, если оказались в топе у самой партии Навального. Разве что водометы нацгвардии.
 
А вот нервы у кремлевских оказались ни к черту. Могли бы потянуть, могли бы придумать менее смехотворный повод, но решили рвануть стоп-кран.

Тут, конечно, есть еще несколько ступеней обжалования. Но, если на каком-то
из следующих кругов судебного ада «Яблоко» анекдотичным образом будет
восстановлено в избирательных списках, то это будет смотреться еще более унизительно и даже опасно – люди еще могут подумать ни с того, ни с сего, что на эту власть можно давить. А вот это уже совсем ни к чему хорошему не приведет. Так что, думаю, съели с концами.
 
Спрашивается тогда, зачем разрешали? А хотели сделать красиво. Но не будет вам красиво уже никогда. Чем дальше будет страна углубляться в войну, тем чернее и незамысловатее будет становиться работа  «подотдела очистки»: душили
-душили, душили-душили…
 
 

В самом начале записи очередной «Пастуховской кухни» Борис меня по-шукшински срезал: «Так что ты предлагаешь украинцам, капитуляцию?». Боже, сколько раз я это слышал за последние годы (и слышу до сих пор). И без устали отвечаю: я не вправе никому ничего предлагать, потому что жить или умирать – суверенный выбор народа Украины, и
никто ему не в праве указывать, какой выбор лучше или хуже. Кто-то триста лет прекрасно живет под чужим господством и ждёт своего часа, а кто-то предпочитает драться до конца, чтобы либо победить, либо уйти с исторической сцены навсегда. Народы так же отличаются друг от друга, как и обычные люди. Как там было – «что
русскому хорошо, то немцу смерть». Дальше этого в своих объяснениях я
предпочитал не идти. Ходить по
острым углам обнаженного нерва украинцев –
занятие не из самых приятных. Но уж если Борис…  («если
уж в Моссовете…»), то надо отвечать по Гамбургскому счету.
 
Для начала, прежде чем идти в рукопашную, было бы неплохо определиться с тем, что такое капитуляция.
Скажем, Парижский мирный трактат (после первой Крымской войны) или Портсмутский мирный договор (после
русско-японской войны) для царской России – это капитуляция? А Брест-Литовский договор с Германией для советской России? Это все примеры
капитуляции или компромисса? И где проходит граница между первым и
вторым?
 
По всем этим соглашениям Россия теряла территории, а по Брест-Литовскому договору даже выплачивала контрибуции, на нее накладывались различные  военные и экономические ограничения. Абсолютно во всех случаях изначально задекларированные цели войны не были достигнуты. Но ни одно из этих соглашений не воспринимается, тем не менее, сегодня как капитуляция.
 
С другой стороны, ни заключительный акт Венского конгресса, ни Версальский мирный договор, ни Парижские мирные договоры 1947 года не привели к полному исчезновению стран, потерпевших поражение в войне. Однако для всех
этих соглашений характерно присутствие одного важного элемента, которого нет ни в одном из рассмотренных выше примеров – введение элементов внешнего управления. По всей видимости, только этот элемент можно в строгом смысле слова считать признаком капитуляции (и то весьма условно).
 
Но в целом при болеем пристальном взгляде на предмет
выясняется, что различие между тем, что в каждом конкретном случае воспринимается как капитуляция, а что - как необходимый компромисс, находится в значительной степени в психологической области, нежели в военной и политической, и для каждого такого случая определяется
ситуационно. То есть одни и те же условия в одних ситуациях и для одних народов могут восприниматься как компромисс и приглашение продолжить свое
историческое движения в новых обстоятельствах, а в других ситуациях и для других народов воспринимаются как капитуляция и конец истории.
 
И тут пора вспомнить об одном мастере капитуляций, который в итоге всех переиграл. В 1920 году Ленин написал эссе «О детской болезни «левизны» в коммунизме» (сейчас я бы переиздал это с грифом «О детской болезни «правизны» в национализме»). Там он развивал тему о «хороших и плохих
компромиссах с империалистами», весьма актуальную и сегодня. Для справки: под «хорошим компромиссом» Ленин понимал ситуацию, когда в темном лесу жертва отдает бандиту пистолет и кошелек, чтобы спасти жизнь.
 
Таким образом, во-первых, нет китайской стены между капитуляцией и компромиссом. Во-вторых, что для одного капитуляция, то для другого - компромисс. И, в-третьих, перефразируя Ленина, можно сказать, что есть «капитуляция и капитуляция». Есть капитуляция, которая является на деле
компромиссом, который позволяет продолжить историческое бытие, а есть компромисс, который по сути является капитуляцией, который ведет к исторической
самоликвидации. И что есть who, как сказал бы другой лидер России, надо в каждом конкретном случае разбирать с лупой.
 
Применительно к текущей ситуации мы поговорили об этом с Борисом на «кухне», но думаю, в будущем я продолжу этот разговор в ТГ:
 
https://youtu.be/iZhesem3zr0?is=ZUeC28rwcciwgDGZ
 
 
 
 

Между тем, Россия, по-моему, активно тренируется. Инцидент в
Лейпциге, где дрон «неизвестного происхождения» атаковал украинский грузовой борт, а взрыв не наступил
только из-за неисправности детонатора, говорит мне больше о планах Кремля, чем
десятки теоретических моделей. Полагаю, что Путину в принципе логика
спецопераций по-прежнему ближе, чем логика войсковых операций и, на мой взгляд, ему проще начать с асимметричного ответа Европе, где основная нагрузка ляжет на военную и внешнюю разведку, а не на собственно
армейские части. Я думаю, что слово «диверсия» скоро снова вернется в
политический лексикон Европы. Единственный вопрос, который у меня в связи с этим возникает, - последует ли симметричный ответ?

Ночью написал Игорь. Город нашего детства бомбят не по-детски. Потом уже в Борином чате пошли сообщения об очередном массированном
расстреле Киева, которые идут по экспоненте после начала реализации 40-дневного плана Зеленского по «усмирению Путина». Странно при этом то, что люди продолжают удивляться происходящему, как будто бы то, что «план» пошел не по плану, является чем-то совершенно неожиданным. 

Кстати, в том киевском детстве отец прививал мне интерес к шахматам. Прилично играть я так и не научился, но привычку, делая что-то, считать хотя бы
на два хода вперед, он мне все-таки привил. Когда Зеленский объявил о 40-дневном плане «принуждения к миру», основным элементом которого являлись вынос
российских НПЗ (которые и раньше выносили, но не в таком масштабе) и логистики российских ритейлеров (которую раньше не трогали), то естественным вторым ходом, которого надо было ожидать, являлась не сдача партии, а ответка.

Для сдачи партии у России еще слишком много фигур на доске, а для ответки, наоборот, еще
достаточно пешек. Ответ также легко
просчитывался. Сиюминутно Россия имеет одно асимметричное преимущество перед
Украиной (если не брать в расчет ядерку) – баллистические ракеты, способные
пробивать ПВО  вокруг Киева. Это делает Киев и киевлян «в моменте» заложниками ситуации – Кремль в ответ на давление будет долбить в это сохраняющееся для него открытым «окно возможностей». Плюс, конечно, симметричные удары по всему украинскому ритейлу, который так же, как и
российский, ничем от атак с воздуха не защищен. 

Адские бомбардировки Киева и вынос украинского ритейла, таким образом, были автоматически заложены в меню 40-дневного плана перевоспитания России, но, похоже, украинскому обществу это не было внятно донесено. Презентовалась преимущественно «конструктивная» часть плана: мы давим на Путина – Путин принимает наши условия прекращения войны.  
Я не говорю, что план плохой. И он даже может быть выполнимым, если у европейских союзников выдержат нервы и они будут в игре до конца.

Но у этого эндшпиля есть своя цена, и она будет очень дорогой и кровавой. Потому что играет Украина с гроссмейстером из той же шахматной школы, который легко превращает в заложников свое собственное население и которому абсолютно все равно, сколько именно народу он еще положит на алтарь войны. Ну, а сам народ привычно безмолвствует, потому что прижат к земле опричниной. Поэтому самый невероятный вариант, который может случиться, – это капитуляция Путина в рамках 40-дневного наступательного плана.

При всем при том, мне симпатична военная прямолинейность Залужного, - взгляд, возможно,
варварский, но верный, - пока единственным просчитываемым последствием «ковпаковских» рейдов по русским тылам является переход ресурсной войны в еще более жесткую фазу, где вопрос о том, у кого раньше закончатся ресурсы, продолжает оставаться открытым.

В этой фазе киевляне попадают в положение посетителей банка, оказавшихся на линии огня в перестрелке охранников и налетчиков. Приходится выбирать, что важнее - содержание банковских сейфов или жизни вкладчиков.

Я очень боюсь, что никакого
реального плана выхода из этой войны ни у Зеленского, ни у его европейских партнеров на самом деле нет и, повышая ставки, они продают акции ООО «Авось»,
торгующей компьютерными играми под брендом «Либо шах, либо ишак». Доходность есть, а прибылей нет. Стратегия полностью свелась к тактике. Впрочем, точно так же, как и у Путина. 

На этом фоне подход Трампа, к которому, похоже, никто уже серьезно не относится, кажется мне даже более реалистичным. В этой войне не может быть перемирия, но теоретически ее можно закончить миром,
договорившись по существу спорных вопросов на компромиссной основе. Главное, чтоб
осталось кому договариваться.    
 

Окончание. Начало в первой части.
 
Пункт второй – не надо помогать Путину разваливать Украину.

Так исторически сложилось, что русский язык – это не только язык агрессора, но и родной язык значительной части (до четверти – а это больше, чем вся Финляндия) -
населения Украины. Русские украинцы в Украине - это объективная реальность сложного внутреннего мира Украины, ее можно игнорировать какое-то время, но недолго. За пределами войны она заявит о себе. До десяти миллионов человек
инстинктивно будут естественным путем возвращаться к своему привычному языку (а
большинство и сейчас продолжает на нем говорить), на котором говорили их отцы и деды и которому они захотят обучить своих детей. И если им не будет
предоставлено такой возможности, то это станет ненужной линией напряжения в и без того измотанной годами войны стране. И, конечно, это будет препятствием к нормальному послевоенному восстановлению. Конфликт на
языковой почве – это лучший подарок, который сегодня можно сделать Путину. Это и будет его настоящий реванш. Конечно, война пока все спишет, и можно на эмоциях пропихнуть любую глупость. Но война когда-то закончится.
 
Есть банальная истина: выиграть битву - не значит выиграть войну. Но можно пойти и
дальше: иногда можно даже выиграть войну, но проиграть страну. То, что
происходит с русским языком в Украине, лишь отчасти объясняется стихийным
движением народной души, глубоко уязвленной подлой и коварной агрессией
северного соседа, которого до этого считали чуть ли не родственником. В
значительной степени это следствие мощной индоктринации со стороны государства. Зеленский и его команда с самого начала сделали ставку на
пассионарное меньшинство, требовавшее полной дискриминации русского языка. Может быть, это и неплохая ставка для войны, но это ужасная ставка для будущего мира. Мне жаль, что сегодня в Украине так мало думают о будущем. Но, к
сожалению, мне известны причины. Под бомбами вообще плохо думается, и особенно о будущем.
 

 
 

У украинцев отняли Монеточку
 
Пост в 2-х частях. Часть первая.
 
Новость, как говорится, вчерашнего дня, но вошла в наш итоговый обзор событий недели с Дмитрием Еловским. Решил остановиться чуть подробнее на том, что зацепило лично меня. Коротко о самом факте для тех, кто не в курсе (таких, уверен, уже немного – сообщение стало вирусным в сети): из нового фильма про человека-паука в украинском прокате вырезали несколько кадров, где в фоновом режиме звучит песня Монеточки (герой в этот момент бродит по Брайтон-Бич, поэтому заставка выбрана
исключительно с учетом геолокации). Объяснение этому акту киновандализма дается мутное. Якобы фильм будут смотреть зрители, которым сам звук речи страны-агрессора может причинить боль и страдания. В общем - «чувства верующих» на украинский лад.
 
Можно было бы просто выругаться по поводу очередного «заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет». Можно было бы ядовито заметить, что, когда эта речь звучит в окопах ВСУ, где русскоязычные украинцы плечом к плечу с украиноязычными четыре года сдерживают то самое государство-агрессор, то никому «не жмёт». Я помню, была попытка откорректировать окопную речь, но там «Азов» ответил так, как мне не сделать вовек. Можно было бы затянуть старую песню о пошлом – порассуждать о неприемлемости в приличном обществе
концепции коллективной вины, тем более – коллективной вины языка. Но мне бы
хотелось ответить серьезно и без заумствований. Мой ответ будет состоять всего из двух пунктов.

Пункт первый – не надо выступать от имени всего
украинского народа.

Нетерпимость к русскому языку и вообще ко всему русскому, несмотря на страшную войну и даже спустя четыре года после ее начала, соответствует взглядам существенного меньшинства украинцев, и
большинству  этого на самом деле очень мудрого и эмоционально сбалансированного народа совершенно несвойственны. В
отличие от «украинцев бульварного кольца», в глубине души мечтающих о том, что на плечах ВСУ они «на белом коне» вернутся к своей привычной жизни внутри родного бульварного
кольца, я в силу обстоятельств живу в гуще эмигрантской украинской массы и
общаюсь с самыми разными фракциями украинского общества. Ну, хотя бы потому, что я там родился и вырос. Со знанием дела могу сказать, что большинство украинцев действительно люто ненавидит Путина, путинское государство, и сильно не жалует русский народ, в массе своей поддерживающий как первого, так и второе. Но они не проецируют это отношение ни на конкретных русских, ни тем более на их язык, если только сами  эти русские не напрашиваются на
«комплимент». Поэтому средний, как правило, здравомыслящий украинец, если доберется до кинотеатра (а ему есть чем себя сейчас занять помимо кино), вообще не обратит внимания на эти несколько мгновений русской речи в американском
фильме, а когда ему расскажут обо всех баталиях вокруг этих мгновений, он
просто покрутит пальцем у того виска, у которого сейчас летят вполне настоящие пули, и скажет: «Зовсім з глузду з'їхали!».
 
Окончание первой части. Продолжение в следующем посте.

По моим ощущениям, Европу в рамках ближайшего десятилетия накроет
полный «хиппи-ленд» (это как «хэппи энд», но только без ужина). Уже сегодня Европа стала живой иллюстрацией к анекдоту из серии «Армянское радио спросили, будет ли третья мировая война? – Нет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется…». Все здесь будут иметь право на мир (в том числе гражданский) без насилия, но реализовать это право можно будет только при помощи насилия. Короче, нас ждет «мир с позиции силы» - forever и everywhere.
 
Скандал со взаимными упреками и бойкотами между США и Францией вокруг прав человека в ООН, где, если 
закрыть глаза, то покажется, что дух Америки вселился во французов, а на
освободившееся место  без ордера заселился дух СССР, показал как далеко разошлись трансатлантические партнеры. При этом
совершенно невозможно понять, кто ушел вперед, а кто, наоборот, отстал.
 
Вообще с прав человека все началось – правами человека все и
закончится. И мы знаем этого человека. Во-первых, он не еврей. Во-вторых, он должен быть похож «на нас» (русская версия – «наш»). В-третьих, он должен любить природу, мать нашу. И, конечно, самое главное – он должен быть готов отменить все существующие запреты и ограничения, ради чего без колебаний ввести еще большее количество новых запретов и ограничений.
 
Если отматывать ленту жизни вспять, к началу той эпохи,
которая по всем признакам сейчас заканчивается, то мы упремся в бэби-бум, в первое послевоенное поколение, родившее хиппи на Западе и оттепель на Востоке, то есть в 60-е и к шестидесятникам. Именно тогда на спине двух предыдущих поколений,
переживших две самых страшных в истории человечества войны и два самых страшных
в ней же морока (нацизм и коммунизм), возникло первое движение за прекрасный мир
будущего, которое назвало отцов предателями, укравшими у них мечту.
 
Поколение шестидесятников тогда не изменило мир, более того,
поначалу он стал даже хуже, чем был. Но оно создало мечту, которая, пропустив
один поколенческий шаг, воплотилась в жизнь через идеологиию и политику воукизма.
Воукизм в своей сущности – это и есть адаптированная под нужды современных «ширнармасс»
хипстерская сектантская утопия 60-х. Внутри этой адаптированной утопии западный и даже отчасти восточный мир жил почти четыре
десятилетия после распада СССР.
 
Выход из этой эпохи происходит с разной скоростью в разных
частях света. Россия сначала окунулась в нее словно в прорубь после бани на Крещение: быстро нырнула как в ледяную воду в 90-е и точно так же быстро с матерным криком вынырнула в 10-е, хлебнув «Путинки» для настроения. Америке, чтобы
погасить воукизм,  потребовался «встречный
огонь» в лице MAGA, который по всем параметрам выглядит как воукизм, но
шиворот-навыворот. Европа же, похоже, решила окапываться внутри утопии и занять круговую оборону против любой не вписывающейся в нее реальности. На все это Китай и большая часть остального человечества смотрит с нарастающим изумлением, пытаясь
понять, «о чем базар».
 
Россия, как всегда, стала застрельщиком (в прямом и
переносном смысле слова) этого нового исторического тренда. Но русский Мавр сделал свое дело и, в принципе, может уходить (но он никак не может пока этого понять, и поэтому застрял на исторической сцене, мешая развитию сюжета). Во втором акте его роль уже не будет главной. Танго трампистской Америки с
воукистской Европой будет до антракта главной интригой пьесы. Многое будет зависеть от того, кто кого «перетанцует». Ну, а в третьем акте (если зрители
до него доживут) начнется китайский театр теней.

ПОЧЕМУ
УМЕР «ДУХ АНКОРИДЖА» И КАКИМ МОЖЕТ БЫТЬ «АНКОРИДЖ
2.0»?

КАК ЖИТЕЛИ «ГОРОДА ГЛУПОВА» ВОЙНУ ЗАКАНЧИВАЛИ.

ПОСТ В  5-ти ЧАСТЯХ.

ЧАСТЬ V. ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ УРЕГУЛИРОВАНИЕ И ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ ИМИТАЦИЯ
Начало
в предыдущих четырех постах.

Ключевой вопрос здесь и сейчас – возможна ли «заморозка конфликта»? Собственно, уже даже Токаев об этом открыто говорит. В
принципе, ему ответил Песков, которому никто не верит – это невозможно. А я верю. Думаю, пока Путин у власти, это действительно невозможно.

Почему я так уверен в том, что, выбирая между заморозкой
конфликта и продолжением войны, Путин всегда выберет войну? Потому что Путин и
российские правящие элиты понимают, что заморозка без международного признания итогов
войны будет означать, что при первой возможности и почти наверняка после смерти
Путина Украина постарается вернуть все назад, Именно поэтому Путин всегда будет требовать юридического признания оккупации странами-гарантами мирного договора.
Россия, как и Украина, на самом деле хочет получить гарантии.

Таким образом, если действительно думать о каком-то дипломатическом
урегулировании, а не о дипломатической пропаганде и контрпропаганде, то соглашение, которого надо достигнуть,
по сути своей должно быть многосторонним договором о страховании рисков, причем и для России, и для Украины.
 
При этом для обеих сторон речь идет о рисках двоякого рода: риске внешнего нападения и риске внутренней смуты. Увы, но второе тоже придется учитывать. Никто - ни Путин, ни Зеленский, - добровольно не подпишут для себя приговор революционного
трибунала.
 
Ну и, конечно, отдельно должны быть учтены риски «вкладчиков»: для Европы, для Америки и, видимо, для Китая. Для Европы - это, прежде всего, риск чрезмерного участия России в европейских делах (излюбленное занятие России, когда она ничем  не занята). Для Америки – риск превращения России в сателлита и ресурсную базу Китая. Для Китая - риск создания союза с участием России против него.

Если посмотеть на дело под таким углом зрения, то мы увидим, что серьезная работа над мирным урегулированием этого конфликта еще даже не начиналась. Всем предыдущие
формы были имитационными моделями, которые использовались всеми сторонами для прикрытия своего стремления одержать стратегическую победу над противником.

 

Окончание. Начало в предыдущих четырех постах.

ПОЧЕМУ УМЕР «ДУХ АНКОРИДЖА» И КАКИМ МОЖЕТ БЫТЬ «АНКОРИДЖ
2.0»?
КАК ЖИТЕЛИ «ГОРОДА ГЛУПОВА» ВОЙНУ ЗАКАНЧИВАЛИ.
 
ПОСТ В 5-ти ЧАСТЯХ.
 
ЧАСТЬ IV. БЕЗУСЛОВНЫЕ УСЛОВИЯ МИРА
Начало в предыдущих трех постах.
 
Стремясь быть честным хотя бы с самим собой, я должен
признаться, что у меня нет четкого видения будущего этой войны. Все зависит от
параметров, расчет которых практически невозможен из-за того, что каждый из них является продуктом стихийного сложения тысяч и миллионов людских сил,
обладающих в конечном счете свободой воли. Я допускаю и стратегическое поражение России при одних обстоятельствах, и общеевропейсаую войну с
непредсказуемыми последствиями при других, и какой-то компромиссный мир, если хватит мудрости в какой-то точке остановиться.
 
В остановку войны в краткосрочной переспективе я не верю, а в долгосрочной будут уже совершенно другие условия. Но никогда не говори
«никогда», и теоретический шанс на чудо всегда сохраняется. Поэтому, если
все-таки предположить, что дело начнет
склоняться к компромиссу, то все же можно осторожно  предположить, на каких именно условиях сегодня
мир в принципе возможен (подчеркиваю – не на каких хочется, не как должно быть по
справедливости, а на каких более-менее он реален «в моменте»):
 
1. Путину либо придется снять требование
добровольно сдать Донбасс, либо действительно воевать до тех пор, пока он не захватит его силой (или не создаст такую  угрозу на другом участке фронта, которая заставит забыть о Донбассе). Пока это видится как полтора года тотальной симметричной войны, которую даже России непросто вынести.
 
2.  Украине и ее союзникам придется признать
юрисдикцию России над какой-то частью оккупированных территорий, - как минимум, над
Крымом, - или продолжить воевать. На «заморозку» конфликта без международного
признания хотя бы части своих «завоеваний» Россия при жизни Путина не пойдет.
 
3. К слову, отказ от «войны в воздухе» до зимы видится очередной утопией и затяжкой переговорного процесса. Вся стратегия Кремля нацелена на то, чтобы «перетерпеть» до зимы и обрушить Украину в ледяной
ад. Ни под каким предлогом Путин от этого не откажется. Россия будет гореть, но
непосредственных политических последствий это иметь не будет, а о долгосрочных
последствиях пока говорить рано.
 
4. Прекращение войны теперь возможно только в
многостороннем формате. После всего случившегося Москва и Вашингтон не смогут решить все вопросы сепаратно  «между собой». В конце концов, отказавшись платить, Трамп сам сделал Европу субъектом
переговорного процесса, а Европа придет «с кузнецом», то есть с Украиной. Тут все просто: кто войну оплачивает, тот ее и заканчивает.
 
5. Для окончательного решения вопроса
потребуется воссоздать формат  «а-ля Венский конгресс», что мне казалось достаточно очевидным с первых дней противостояния. А уж под чьей эгидой он соберется – в Стамбуле, в Дубае или еще где-то, особого значения не имеет. В общем-то, и Портсмут тоже подойдет. Как и сто лет тому назад.
 
6. Так или иначе, Россия будет пытаться заключить с
государствами-гарантами соглашение, напоминающее договора о разделе зон влияния XIX века (конечно, лучше всего было бы сразу подписать пакт Молотова-Риббентропа, но эту опцию в Кремле уже упустили).
 
Окончание в следующем посте.