Интересы и аффекты, ресурсы и ценности в городских конфликтах В последнем номере «Экономической социологии» у коллег вышла статья, посвященная множественным городским конфликтам:
Скалабан И.А., Алексеев Т.Д., Отто З.Н. Пространства и инфраструктура городской конфликтности: на материалах г. Новосибирска // Экономическая социология. 2026. Т. 27. № 3. С. 23–53.Чем интересно исследование, представленное статье?
Оно выполнено на данных уже почти знаменитой Геоинформационной базы данных конфликтов Новосибирской агломерации. Из 461 конфликтов за 2022–2024 гг. (когда данные вводились в базу уже не постфактум, а в режиме реального времени) выбрали 195 многоповесточных конфликтов (три и более повестки в одном кейсе).
Повестка конфликта – перечень
«актуальных и связанных между собой, с точки зрения участников, проблем». Включает предметную область конфликта, контекст (привязка проблемы к конкретным обстоятельствам, месту, времени, участникам), интерпретацию проблемы участниками (субъективное прочтение того, что происходит и почему это важно). Распространённость повесток относительно стабильна в 2022−2024 гг., что позволило анализировать совокупность конфликтов за весь период как единую. Наиболее распространенные повестки: нежелательное соседство, этническая и социальная плотность среды; личная и средовая безопасность, предупреждение угроз; проекты изменений как проблема и угрозы; защита прав и ценностей; доступность среды, инфраструктуры и услуг.
Кластерный анализ конфликтов со множественными повестками редуцировал их до двух кластеров:
земля и проблемные проекты. Иерархический, вертикальный вектор таких конфликтов. Доминирующее положение в кластере занимают повестки, в которых проблематизируются проекты изменений, смена статуса территорий, а также экологические угрозы и сохранение природной среды. «
Подтекст подобных повесток всегда или почти всегда таков, что существует полномочный орган или лицо, навязывающее упомянутые изменения». В общем, это конфликты вокруг материальных ресурсов: земли, строек, бюджетов. У всех участвующих сторон здесь есть определённые интересы, но такие конфликты регулируются бюрократией, а публичность используется как инструмент слабой стороны, чтобы уравновесить статусное (классовое?) неравенство с капиталом;
соседство и ценности. Горизонтальные конфликты. В этом кластере преобладают повестки безопасности, доступности среды и услуг, защиты прав и ценностей, то есть это конфликты вокруг символов и повседневности, в них интерес уступает место аффекту, а материальное – символическому.
Оба кластера семантически разделены, но есть повестки, общие для обоих типов – это нежелательное соседство (этническая и социальная плотность среды).
Местные органы власти более вовлечены в вертикальные ресурсные конфликты первого кластера, а федеральные надзорные структуры – в горизонтальные конфликты соседства и ценностей. В общем, генеральному прокурору жалуются чаще в конфликтах ценностей, чем ресурсов; возможно, на местные органы власти, которые увлечены контролем за ресурсами, а не за безопасностью и доступностью. Но
ни медийная, ни акторная инфраструктуры конфликтования «не дифференцированы жёстко в соответствии с обнаруженными ядрами. Имеющиеся между ними пересечения и связи строятся на общности конфликтных повесток, активном формировании сетевых взаимосвязей, устойчивом пуле квалифицированных акторов, способных выступать агентами-модераторами в конфликтах обоих ядер, что допускает перетекание конфликтности из одной предметной сферы городских отношений в другую.
То есть, есть активные общественники, которые многократно участвуют в конфликтах, и такие «переносчики конфликтов» встречаются примерно в половине исследуемых случаев. Это уже вполне «квалифицированные социальные акторы», профессионально конфликтующие общественники.
