III.

В самом начале ноября 2023 года, когда я только завел свой первый канал, еще там, на Запорожье, открыл комментарии, и вступил в диалог с широкими общественными массами по итогам своих записок, среди сумбурного потока мнений и замечаний, возникла светлая и ясная девушка с большими глазами и спросила меня: "а какой будет наша победа?"

И я тогда впал в ступор.

У меня ночная смена на радейках. Азарты шипят, я мониторю эфир. Там где-то наших убивают на знакомой точке. Корректируют огонь арты. Арта стреляет куда-то не туда. Мат-перемат.

И я перечитываю этот коммент и ловлю себя на мысли, что за четыре месяца здесь я не слышал ни одного пафосного разговора "о победе", кроме как того случая в "муравейнике".

Это как Олдингтон в "На смерть героя" написал, что ни разу не слышал на войне "Типерери", хотя в Англии все думали, что "томми" только и делают, что с утра до вечера поют It's a long way to Tipperary...

Как выжить. Как выполнить задачу. Как выполнить заведомо безумную и невыполнимую задачу так, чтобы она (хотя бы) формально была выполнена, и чтобы хоть кто-то вернулся с БЗ. Как свалить из армии. Как пропетлять.

Десятки, сотни тем, и ни одного разговора на тему "победы".
За исключением деда из "муравейника".

Слово "победа" здесь слышали только из уст командира полка, как некий ритуальный звук, которым он просто обязан был закончить некоторые свои напутствия.

А основной состав жил сегодняшним днем, от БЗ до БЗ, и, в глубине души, воспринимал это все как некий перманентный кошмар, в котором могла быть только личная победа над смертью, достижимая окончательно лишь путем отъезда домой, тем или иным способом.

Я не помню, что я тогда ответил светлой и ясной девочке.
Кажется, проигнорировал.

Но я впервые задумался тогда, сколько таких светлых девочек сидит там, где свет фонарей и окон теплых квартир, звенят трамваи, вода льется из крана, и представляет себе какую-то визуализацию "победы" в этой бесконечной мясорубке.

То есть я не знаю...
Вот мы таким бодрым шагом, как вьетконговцы в Сайгоне, на знаменитой фотографии, заходим в брошенный президентский дворец Зеленского, пинаем его сорванный портрет, поднимаем флаг на крыше, и вот это вот всё....

Дальше я, впрочем, не рассуждал и рефлексии на предмет "и вот как это им все объяснить, как тут вот оно все, и какие тут разговоры, настроения, и насколько все это далеко от того, чем у них забита голова" не устраивал.

Этот момент на тот период меня вообще не интересовал.
До конца контракта оставалось больше двух месяцев и шансы увидеть вживую девочек с большими глазами и сложными вопросами я, трезво глядя на вещи, оценивал как незначительные.

Треск азартов на стене был слишком зыбким покоем, в его стабильность я не верил, а вот в то, что в любую секунду это все может развеяться как морок, и вот ты снова трясешься в бронемашине, "по полной", и вот точка спешки, кромешная тьма, и еле различимый силуэт лесополки, и снова идешь куда-то туда, где трещат кассетки и гулко падает что-то тяжелое - это вот я понимал очень хорошо.

"Победа..."
Победа там, при мне, была слишком абстрактным словом вообще, и слишком личным, индивидуальным в частности.

Когда вернулся из преисподней в расположение, вот тебе уже и победа.

А победа глобальная, как точка во всей этой жопе...
Рассуждений в этой категории всерьез я не слышал, да и сам об этом не думал.

Это, на моей памяти, знал только дед из Н-ской бригады, сгинувший в Бермудском треугольнике Работино.