Внутри — не пустота, как многие думают о вещи, обретшей душу по случайности. Есть тяжесть, накопленная за века: своего хозяина помнит настолько отчётливо, что иногда, увидев чей-то бой на мечах, на секунду перестаёт дышать. Эту тяжесть никому не показывает.
Берёт под крыло тех, кого сочла достойным, — редко, придирчиво, но если взяла, то всерьёз, и тогда готова рвать глотки любому, у кого хватит наглости тронуть.

Была катаной в руках самурая без клана и имени — из тех ронинов, что нанимаются защищать деревни, которым больше некому платить. Про него в тех краях шепчут до сих пор, хоть самой деревни на картах давно нет: не за победы, а за то, что не бросил порученных ему людей даже тогда, когда стало ясно — этот бой не выиграть. Она рубила в его руках до последнего удара, и когда вместе с бездушным телом ударилась о сырую землю, никто не подошёл забрать оружие мертвеца без роду и следа — победившим было не до трофеев, а уцелевшим слишком страшно возвращаться на то поле.

Сто лет — долгий срок, если тебя никто не подбирает. Она лежала в том месте, под слоем ржавчины, что должна была съесть её до основания, — пока однажды не поняла, что чувствует боль. Не эхо чужой из-за врезающейся в ее клинок рубленой плоти, а свою собственную. Так началась вторая жизнь, и первое, что она сделала, выкопавшись из-под земли без единой руки, что держала бы её за рукоять, — ушла как можно дальше от того поля.

Тигири-но-Мори принял её не сразу. Клановые ёкаи не признавали своей, и пару десятилетий пришлось буквально драться за право оставаться в лесу, а не быть выброшенной обратно к людям. Со временем драки прекратились: не потому, что признали равной, а потому что связываться с ней оказалось себе дороже.

Сейчас работает без официального поста и без начальства, но её маршруты и методы давно стали негласным стандартом. У неё есть свои источники — не шпионы в классическом смысле, а те, кому она когда-то помогла и кто теперь платит долг информацией: где в роду наметился очередной опасный перекос, кто из молодняка начал заглядываться на человеческую плоть чаще, чем следовало, где радикалы вновь зашептались о Хякки Яко. Появляется без предупреждения — сегодня на совете старейшин, куда её не звали, завтра в самой глухой части леса, где живут те, кого давно списали. С «подгнившими» разговаривает недолго: сперва предлагает уйти самим, что почти никогда не срабатывает, а после — заканчивает начатое, без театральности и без удовольствия. Радикалам, готовящим Парад, не угрожает — вместо этого методично разбирает их план по кусочкам вслух, при свидетелях, пока от идеи не остаётся ничего, кроме неловкого молчания.

Именно поэтому её боятся больше, чем любой клан целиком: клан можно обхитрить или переждать, а её — нет, потому что у неё нет ни территории, которую можно отобрать, ни наследников, которых можно взять в заложники, ни единой слабости, завязанной на структуру леса. Высшие терпят это положение, потому что альтернатива — разбираться со всем самим, а желающих немного.

Хороший клинок не воюет с сопротивлением металла или плоти — в момент контакта он просто находит шов, вдоль которого сопротивления как будто и не было, и разводит материю на две половины без борьбы. Юки унаследовала не сталь, а именно этот принцип: право решать, где именно «сопротивление весу» перестаёт действовать.

Пока она держит стойку — полностью неподвижна, как в то мгновение перед иайдо, когда решение выйти из ножен уже принято, а тело ещё не двинулось, — вокруг неё держится область в несколько десятков шагов, внутри которой вес работает не так, как должно. Она выбирает направление, вдоль которого «тяжесть» у всего, что оказалось в этой области, ослабевает почти до нуля или, наоборот, удваивается и вжимает в землю. Она не толкает и не давит — она просто убирает или добавляет сопротивление ровно так, как убрала бы его старая сталь, разрезая что-то надвое одним движением.