Фамилия — не родовая, взятая себе самой. Она — цукумогами, и вместо того чтобы прятать это как позорное клеймо, отрезала кусок от самого слова и забрала себе в фамилию. Логика простая: если кто-то захочет бросить это ей в лицо как оскорбление, это уже не сработает как удар. Юки приняла свою природу.

Больше двух сотен лет — дальше сама сбилась со счёта | 179 см

Ёкай.

Цукумогами. Только не тот жалкий вариант, о котором рассказывают у костра в Асагири, — не зонтик, не сандалия, не мелочь, доживающая смешной срок в чулане. Она была катаной. Сто лет — порог, за которым вещь получает право на душу. Юки этот порог давно перешагнула. Что-то в ней сломалось не так, как ломается у остальных: вместо тихой, безобидной жизни забытого клинка на чьём-то чердаке она выросла в существо, которому здесь, по всем законам, не место.

У неё нет рода. Нет клана, что взял бы её под крыло, нет крови предков, текущей по венам, — потому что вен у неё, строго говоря, вообще быть не должно. Высшие смотрят на неё с опаской: слишком сильна для отброса, слишком безродна, чтобы признать равной. Низшие — с чем-то похожим на надежду: если получилось у неё, значит, дверь наверх не заперта намертво.

Высокая, спокойная в движениях — так двигаются те, кому некуда торопиться уже лет сто. Волосы цвета старой стали с лёгкой рыжей прожелтью, будто клинок, который слишком долго не чистили. Она их толком не укладывает, просто стягивает в небрежный узел, и пара прядей всегда выбивается на висок. Глаза светлые, почти жёлтые, с вертикальным зрачком, который она даже не пытается прятать — тем, кто её боится, лишний повод не помешает, а тем, кто не боится, всё равно плевать.

На руках и ногах — несколько старых шрамов, напоминающих о первоначальном происхождении. Одевается так, будто одежда её вовсе не касается: тёмное кимоно с обрезанными по локоть рукавами, потёртый оби, который она использует больше как перевязь для мечей, чем как деталь костюма. Единственное украшение — кулон ее прежнего хозяина в виде магатамы.

Характер:

Не суетится. Даже перед тем, что должно было бы пугать, будто давно решила: паника только тратит время, которое она и так потеряла зря, отбывая срок без дела вещью мертвого человека. Говорит редко и по делу, но если разговорилась — за словом в карман не лезет, и её насмешка обычно бьёт точно туда, куда бить не стоило бы.

Не верит в родовую честь и в то, что кровь клана делает кого-то лучше, — слишком хорошо помнит, как высшие с этой самой кровью в жилах приходили посмотреть на «редкий экземпляр» и уходили ни с чем, потому что экземпляр умел кусаться. При этом не бунтарка ради бунта: правило «не показываться людям» соблюдает жёстче многих — видела, чем оборачивается для леса его нарушение, и ей есть что терять — свободу ходить между двумя мирами.

Насчёт ума — это не просто эрудированность, а холодная способность за пару минут разговора понять, кто врёт, кто торгуется не с той картой на руках, а кто просто напуган и прикрывается высокомерием. Она помнит достаточно веков, чтобы видеть, как одни и те же интриги повторяются раз за разом под новыми масками, — политика кланов её откровенно не впечатляет, она уже видела финал этой пьесы трижды. Этим и пользуется: не спорит, не давит авторитетом, которого у неё формально нет, а просто вслух озвучивает то, что все и так знают, но боятся сказать первыми, — и позиция внезапно оказывается её.

Харизма у неё не та, что берёт лестью или обаянием, а скорее гравитационная в самом буквальном смысле: рядом с ней сами собой понижают голос и подбирают слова точнее, потому что от неё разит спокойствием той, кто явно видела вещи пострашнее текущего разговора. Низшие ёкаи тянутся к ней сами, без всякого усилия с её стороны, — она единственная из «сильных», кто не смотрит на них как на мусор под ногами. Высшие терпят её с раздражением, потому что переспорить почти невозможно: она никогда не блефует и никогда не льстит, а в мире, где все постоянно играют роли, это работает страшнее любой магии.