Правые, левые и учредительная власть

В книге «Правые и левые: история и судьба» Марсель Гоше делает значимое для идеи учредительной власти наблюдение, касающееся устойчивости деления политических сил на «правых» и «левых» в современных обществах. Он связывает это с появлением в жерновах Французской революции феномена представительства. Первый парламент, вдохновленный руссоистской идеей общей воли, по своей модели должен был быть антипартийным, поскольку его целью являлось раскрытие общей воли нации. Гоше пишет: «Поэтому депутат должен оставаться лицом совершенно независимым: именно действуя исключительно по указу собственной совести, он может достойно исполнять свою роль, которая заключается в том, чтобы высказываться от лица всей страны».

Такая идея представительства связывается Гоше как с историческими, так и с философско-антропологическими условиями. Человеческий коллектив до эпохи Просвещения мыслит себя единым целым, стремящимся увидеть воплощение своей социальности в материальном мире. Эту роль в средневековье выполняет монарх, а доктринальное обоснование находится в теории двух тел короля. Однако столкновение разных сословий в XVIII-XIX вв. разрушает эту иллюзию, что приводит к «травме социальности». Гоше не говорит об этом так, но это следует из его рассуждений и ссылке на Клода Лефора о тоталитарных режимах и их «фантазматическом стремлении вернуться к воплощению единого общества в теле». «Правые» и «левые» поэтому помогают индивиду локально определить себя в новой топографии политического пространства, где отсутствует единая воля, но все еще есть картина социальности.

И здесь открывается проблема для теории учредительной власти. Если акт учреждения должен установить новый политический порядок, общие правила игры как сказали бы либералы, то такое действие предполагает возвращение к трансцедентальной иллюзии единой воли, которая сегодня невозможна. Сам Гоше пишет, что сегодня новое согласие — это признание неустранимого несогласия. Этот онтологический антагонизм, конечно, дает почву политике идентичности и новым социальным движениям. Но по существу еще больше приводит к потере единства, по которому тоскует Гоше. Индивиды и малые группы оказываются изолированы в сферах, не соприкасающихся друг с другом, а свое единство находят виртуально через персонализированное бюрократическое правительство. Это напоминает демократический материализм, где есть только тела и языки. Другим вариантом является учреждение политического пространства одной группой, подавляющей все остальные. Но это человеческая история проходила. Таким образом, учредительная власть сталкивается с необходимостью нахождения новой истины, способной объединить различные общественные силы и явить социальность таким образом, чтобы в ней находили отражение общие для коллективов образы. Полагаю, что здесь в игру вступает материалистическая диалектика, но в силу малого знания ничего сказать не могу.

Если же я правильно понимаю политический проект самого Гоше, то он сводится к усилению прав человека, укреплению институтов представительской демократии и исполнительной власти. Короче говоря, буржуазная социал-демократия. Впрочем, он сам так и говорит. Но, как видно, демократии не справились с той задачей, которую им ставил сам Гоше, а именно — они не смогли «найти средство соединить друг с другом принимающую решения политику и политическое, которое институирует пространство между индивидуумами».