Кенотаф

Счастье сложно описать, трудно уловить, невозможно однозначно определить. Оно может быть совсем неприглядным, неожиданным и странным для окружающих, а иногда над самыми счастливыми минутами мрачно нависают тени грядущих трагедий.

Палестинские подростки в Газе празднуют терракт в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года.

#в_поисках_счастья

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

У всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо.

Сегодня — слова футболиста Вадима Евсеева, которыми он отпраздновал выход России на чемпионат Европы 2004 года после двухматчевого противостояния с Уэльсом.

#последние_слова

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Русский националист из 1914 года — о своем внутреннем конфликте между принципами и возможностями.

#цитаты_на_кенотафе

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

2010-е: Пена дней

Цикл Андрея Останина о десятых годах продолжается. И в новом тексте он подходит к теме важной, но недостаточно обсуждаемой — к пивной революции, которая свершилась у нас на глазах. Что можно разглядеть через дно пивного стакана? И зачем в него смотреть?

В 2010 году в забытом арт-буфете на Пушкинской 10 в Петербурге большого выбора передо мной не стояло: на кране Васька тёмная или Васька светлая. Через десять лет, куда бы я не зашел, холодильник приводил потребительский инстинкт в состояние сходное с СДВГ - разноцветные этикетки невероятного дизайна разжигали детский запал и задвигали на дальний план цветастые фейерверки утреннего похмелья.

Плохо помню, как менялся этот мир, как от «сиськи очка» и «холодного разливного» мы пришли к имперским стаутам и гозе в каждый дом. Ещё в первой половине десятилетия про крафтовую революцию стали писать забытые ныне или несколько раз сменившие свою идентичность хипстерские лайфстайл-медиа. Как пить, куда ходить, зачем платить заметные деньги за небольшие бутылки. Крафт казался частью элитарного потребления, но до чего же быстро всё поменялось.

Пивные «бутики» появились на каждой окраинной станции метро и создали свой тип потребителя: матереющего мужичка, готового провести вечер за стойкой, обсуждая IBU, ABU и разные другие странные характеристики, в которых я слабо разбираюсь.

Исчезнув с государственными запретами из рекламы, пиво будто бы куда прочнее вошло в нашу повседневность, сделав обряды своего потребления в чём-то даже более сложными.

Причина ясна - циклы совпали, появление первых энтузиастов наложилось на 2014 год, падение рубля и рост цен на импорт. Помню, как в Хэратсе (эта сеть, кстати, любопытнейший российский феномен - основанная в Иркутске и названная в честь небольшого села, она разрослась в крупную международную франшизу) бармен за стойкой перерисовывал на доске стоимость пинты, увеличивая все цены в два раза. Капитал стал пересматривать приоритеты на выпавшей доске импортозамещения. Но одно дело просто придумать вместо «Гинесса» «Добрый Стаут», а другое - создать культуру, которая так глубоко пустила свои корни.

Пивоварение кажется мне одним из главных успехов России десятых, о котором стоило бы говорить больше и с самых высоких трибун, но пока никто к этому не готов. Это связано не с абстрактным вредом здоровью - в конце концов, в стране получилось понизить градус, перейти с водки на пиво. Скорее с тем, что распитию пива свойственен некий антиинтеллектуализм. Пиво, в отличие от вина или водки, не располагает к тому, чтобы в момент потребления рефлексировать его процесс. Пиво - это про «попуститься», отключиться от мучительных и сложных процессов в голове, невротизации которая навязывается нашим веком.

Эскапистская практика, вошедшая в нашу жизнь ровно в тот момент, когда в ней больше всего нуждались.

Эпоха не располагает к дополнительному усложнению, жить и так сложно. Вот только пытливый русский ум всегда способен найти себе дополнительное испытание - оттуда и появившаяся повсеместно у сограждан квалификация пивного сомелье. Спасения ждать неоткуда, многообещавшая отечественная винная отрасль вряд ли в ближайшее время выйдет на массовый уровень.

Положение наше тоже вряд ли поменяется. Завершать текст цитатой из одной из песен Харчикова я не хочу.

#аркадия_и_беотия #останин

«Между вчера и завтра»: У меня еще есть адреса

Все разбомбленные города похожи друг на друга.

От города остается один лишь остов, скелет; в уцелевших руинах копошатся люди, которые надеются под грудами щебня отрыть свое (или чужое) добро; о стоявшем тут кинотеатре, церкви или магазине напоминают только опаленные пламенем уличные указатели.

По одной такой улице, лишившейся любых уникальных черт, идет хорошо одетый мужчина. Он прибыл в Мюнхен из Швейцарии; впрочем, даже без этого уточнения легко понять, что этот господин Вторую мировую войну провел в каком-то благополучном месте. Как-то удалось ему сохранить и сытый вид, и добротное пальто. Он идет по городу, который значил для него так много, — и не может понять: действительно ли он вернулся на родные улицы или ему это все чудится?

Фильм Харальда Брауна «Между вчера и завтра» (1947 год) — удивительный и редкий образец даже внутри недолго прожившего жанра Trümmerfilm («Фильма о руинах»), фильмы которого снимались прямо посреди полууничтоженных немецких городов. Дело тут вовсе не в том, что главный герой ходит по руинам, а вокруг него закручивается то ли детектив, то ли триллер. Мало ли руин? Твист заключается именно в возвращении — о таком сюжете снимали мало. О новом начале, которое рождается в крови, дерьме и пыли? Пожалуйста. О том, что призраки мрачного прошлого еще не растворились в тумане? Конечно. А что, если в этом прошлом были люди, которым пришлось бежать, — и теперь они стучат в наши уцелевшие немецкие двери?

Об этом говорить не хотелось никому.

В картине Брауна встреча тех, кто уехал из нацистской Германии, с теми, кто прожил под немецким небом все годы диктатуры, задрапирована детективным сюжетом с еврейским мотивом. Михаэль Ротт, некогда популярный карикатурист, сбежал из Мюнхена в 1938-м: после слишком острой карикатуры на нацистского бонзу за ним должно было прийти Гестапо. В тот же день в любимом им отеле погибает его подруга — еврейская актриса, а следом исчезают ее драгоценности. Про политическое преследование никто не знает, потому все решают, что Ротт украл украшения и донес на женщину.

Но зритель в этом разбирается не сразу, а потому видит, что приехавшего на руины Ротта все обливают презрением. Он идет к старому профессору, надеясь найти в нем мудрого друга; тот лишь кричит на него, что он «понятия не имеет, как мы жили тут», и начинает патетически зачитывать имена своих студентов, писавших диссертации под его руководством: «Убит под Сталинградом… потерял ногу в Италии… арестован… погибла в бомбардировке». Бывшая возлюбленная давно выбрала другого. Ресторан некогда роскошного отеля теперь располагается в бывшем бассейне. В районе Одеонсплац прохожий может с печалью смотреть на руины Театинеркирхе. У памятника химику Либиху отбита голова.

Самое странное в картине Брауна — это та интонация, та форма, в которой он сделан. Антинацистская по духу история выполнена средствами, характерными для немецкой мелодрамы времен Геббельса, — актеры играют так, будто сейчас в кадр влетит Марика Рёкк и запоет:

Und was dann noch kommt,
Mach dir nichts daraus.

В этом, впрочем, нет ничего удивительного. И сам Браун, и все актеры этого фильма — вовсе не эмигранты, концертировавшие по частям Союзников, а популярные и легальные артисты Нацистской Германии; имена большинства из них можно найти в Gottbegnadeten-Liste, подписанном Геббельсом, где перечислялись «одобренные» режимом работники индустрии.

Сменились декорации, режим и обстоятельства, но никак не избавиться от старого способа играть, да и показывать конфликты. В кадр влезают руины, инвалиды, хохочут щербатые дома, черные от копоти; но режиссер пытается набросить на все это кружевную салфеточку детективной мелодрамы.

Главным неприятным персонажем в итоге и вовсе оказывается не нацист и уж тем более не люди, которые под нацистами жили, а какой-то доходяга из Цюриха, который уехал туда Бог знает почему — и черт знает отчего решил вернуться.

Так выглядит беседа мертвецов.

#сенников #рецензии_на_кенотафе

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

«Октябрьская идиллия»: революция в каждый дом или не ждите ничего хорошего от будущего

Зеленые русалки с рыбьими хвостами держат герб Петербурга. Черные штабеля дров присыпаны снегом. Глухой брандмауэр покрыт пятнами сырости и облупившейся штукатуркой. Рабочие тащат тяжелые грузы к провиантским складам. Маленький деревянный дом зажат между каменными громадами — и кажется от этого особенно одиноким и обреченным.

«Меня уколола изнанка города».

Петербург для Мстислава Добужинского состоял прежде всего из материальных деталей: крыш, стен, труб, заборов, вывесок, дворов, складов. Он любил перепад масштабов — маленький дом перед огромным брандмауэром, человеческую фигурку среди архитектуры.

«Мне чувствовалось всё сильнее, что именно тут и только тут, в этом в высшей степени строгом и серьезном городе, под этим серым и грустным небом, может и должно рождаться и совершаться нечто очень значительное».

В январе 1905 года старый Петербург закончился, треснул — и по городским мостовым потекла кровь.

Когда представляем себе каноническое изображение первой русской революции, неизбежно вспомним картина Репина «17 октября 1905 года». Ликующее человеческое море на Дворцовой площади, красные пятна платков, гимназисты и интеллигенты. Но это поздняя ретроспекция; зритель впервые видит картину в 1912 году. И обнаруживает романтичную попытку найти идеальную точку в недавнем прошлом, которое стало обрастать своими мифами и легендами.

Но когда смотришь на революцию не через мутноватую призму воспоминаний, а через окно, то она выглядит совсем по-другому. И для современника ее первыми художественными образами были графические работы — журнальные иллюстрации и карикатуры.

По заснеженной петербургской улице едет извозчик — небольшая темная фигурка на фоне черно-белой двойственности улицы. Добужинский едет от одного императорского дворца к другому, выполняя порученную ему Дягилевым задачу. Тот готовит выставку русских портретов в Таврическом дворце и хочет превратить его залы в исторические интерьеры. А для этого нужно много мебели. Художник ездит из дворца во дворец, выбирая павловские кресла, ампирные столы, люстры и декоративные детали, — по кускам собирая материальный мир старой империи в тот момент, когда ее основание подломлено.

В стране революция, идет японская война, которая складывается для России не очень удачно. И тут же — стулья, столы…

Мир Добужинского раздвоен. Вечером он возвращается к себе домой, на улицу 7-й роты Измайловского полка, пролетарское место, стоящее на границе двух миров: военного, парадного города — и рабочего, извозчичьего, складского. По соседству с его домом возводят на баррикады, здесь проходят обыски и аресты. Он дышит с этими людьми одним воздухом — и здесь же, на его квартире, с видом на так пугающую Добужинского глухую стену брандмаэура с одним маленьким окошком, он замышляет вместе с коллегами создать сатирический журнал «Жупел».

Первый номер «Жупела» выйдет в декабре 1905 года. Вроде бы революция уже победила — но в те же дни ощетинится баррикадами Москва. В номере Добужинский помещает свою работу «Октябрьская идиллия».

Пятно крови на стене и мостовой. Брошенная кукла. Галоша. Очки. Пулевое отверстие. На стене — царский манифест. Ни демонстрантов, ни казаков, ни даже тел. Глаз переходит от одной детали к другой; зритель восстанавливает случившееся. Добужинский и раньше заставлял стены и вещи рассказывать о людях; здесь отсутствие человека становится политическим высказыванием.

Через тридцать лет Эйзенштейн будет разбирать «Октябрьскую идиллию» как пример монтажа: кровь — кукла — очки — пуля — пустая улица. Из частей зритель сам собирает не показанное событие. И сразу после этого переходит к своему главному примеру — расстрелу на Одесской лестнице в «Броненосце „Потёмкине“».

Когда-то Добужинского пугала глухая стена за окном. Он нарисовал ее — и, по его словам, она перестала его угнетать. В «Октябрьской идиллии» он снова смотрит на стену. Только теперь на ней — обещание свободы, а под ним кровь.

#сенников #коврик_у_кенотафа

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Счастье сложно описать, трудно уловить, невозможно однозначно определить. Оно может быть совсем неприглядным, неожиданным и странным для окружающих, а иногда над самыми счастливыми минутами мрачно нависают тени грядущих трагедий.

Диана Спенсер в детстве. 1960-е годы.

#в_поисках_счастья

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

У всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо.

Сегодня — последние слова американского правого активиста и интеллектуала Чарли Кирка, убитого 10 сентября 2025 сторонником левых взглядов в городе Орем, штат Юта.

#последние_слова Чарли Кирка публикуются по просьбе читателя издания «Кенотаф» Игоря Г.

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

В своём юбилейном панегирике «Подписным изданиям» я упомянул о своём первом визите в «Фаланстер» на Малом Гнездиковском, где был второй раз рождён. А почему бы собственно не рассказать о том самом первом визите? И по этому поводу впервые в рубрике #группа_макулатура, где я выясняю отношения с книгами в моей библиотеке, первая история о прочитанной книге.

Итак, ноябрь 2007 года. Я второкурсник факультета прикладной политологии Высшей школы экономики. Мне зачем-то захотелось поехать в издательство «Европа» Глеба Павловского. Причина уже выдавала во мне книжного эстета — я хотел купить хретоматию «Вся политика». Эту хрестоматию я вполне мог купить и в «Библио-Глобусе» на Мясницкой — книгу точно рекомендовала Валерия Александровна Касамара на самом первом нашем занятии политологией. Мне вполне могли уже тогда понравиться её вёрстка и мягкий переплёт. Я прочитал адрес издательства: улица Большая Якиманка, дом 1, и отправился туда, зная, что в издательствах, в магазинах при них, книги дешевле — видимо, было написано в книге, что они у них по этому адресу продаются. Мне захотелось других таких книг.

И вот я стоял в этом пустынном пространстве центра Москвы под серым мглистым небом и смотрел на табличку «В этом здании в 2000 году находился предвыборный штаб Владимира Владимировича Путина». Я всегда был порывист в своих решениях — меня не смутил тот факт, что был выходной — воскресенье, поэтому я оказался перед закрытыми дверьми. Не знал я, что за ними не просто издательство, а «Фонд эффективной политики» — ФЭП Глеба Олеговича Павловского. И только Бог знает, как сложилась бы моя судьба, если бы двери были открыты.

Он распорядился иначе, но я всё равно хотел купить книги издательства «Европа», а потому стал смотреть в прихваченной с собой хрестоматии другие адреса продажи — я помнил, что они были. Первым стоял «Малый Гнездиковский, 13». Туда и отправился.

Вход под аркой, грязная лестница на второй этаж. Все стены в наклейках — политического содержания.

Я вхожу…

В кино эта сцена должна была быть показана тривиальным ходом — я входил в пространство света. Случилось одно из самых важных событий в моей судьбе.

Мне хватило нескольких минут оценить, насколько это небольшое помещение на втором этаже лучше всех книжных магазинов, которые я посещал до того. Сколько там было книг издательства «Европа»! Скупил тогда, наверное, десяток. Надо признать, что изданы они были прекрасно. Уж не знаю, кто был дизайнером у Павловского, но его книжки были намного круче всего лежащего тогда на полках — разве что «Амфора», «Азбука» и «Иностранка» могли с ними спорить.

Вообще, почти весь издательский пакет «Европы», карманного издательства ФЭПа, главного поставщика политтехнологических услуг Кремлю, был пропагандой. Но она меня не зацепила вообще — и в той «старой Вышке» учился, да и хватало других книг.

В частности был «Русский националист» — первая из купленных в «Фаланстере» и прочитанных книг. Из всей книги Холмогорова запомнил один тезис, что Россия и Украина давно отдалились друг от друга, потому что народы двух стран за полтора постсоветских десятилетия прошли разный опыт — мы просто друг друга уже во многом не поймём.

Уже через несколько дней после моего первого явления в «Фаланстере» пришли новости, что у них проходят обыски. Ей-богу, я первый раз именно в те ноябрьские дни переживал из-за чужих обысков. Как выяснилось, дело было в книжках «Ультракультуры», которые у них искали.

Пройдёт много лет. Давно отставленный отовсюду, Павловский в качестве комментатора новостей неожиданно станет для меня главным терапевтом в дни, когда никто ничего не мог сказать обнадёживающего. Что-то в тех его речах было успокаивающее, мужественное и мудрое. Чуть позже благодаря работе у Собчак мне даже посчастливится с ним познакомиться и за те комментарии его поблагодарить — за несколько месяцев до смерти Глеба Олеговича. Когда он умер, я часто думал, что свою библиотеку и «Фаланстер» я не увижу больше никогда.

#простаков

На обложке последнего вышедшего в СССР «Огонька» был изображен хлеб. А вынос над этим хлебом — «Валюта первой категории» — делал все, чтобы даже самый оторванный от реалий читатель понимал, что дела в стране идут плоховато.

Обложки «Огонька» позднесоветских времен — отдельный жанр, этакое продуцирование депрессии, ее алхимическая возгонка, а затем сортировка по отдельным флаконам. Да и сам формат обложки постепенно мутировал: все меньше он походил на классические фотографии, которые советский еженедельник выбирал в качестве образа времени. От портретов и коллективных фотографий — вроде той, на которой в заснеженном дворе переделкинской дачи стоят вместе Евтушенко, Вознесенский, Окуджава и Рождественский (подпись: «30 лет спустя…»), — «Огонёк» двигался все дальше и дальше по странной реке, уносившей издание и страну, в которой оно выходило, к некой неведомой, но терминальной точке.

И точкой этой оказался хлеб.

Чем больше проходило этих трансформаций — журнала и Советского Союза, — тем меньше по обложкам можно понять, какой стране он принадлежит, какому миру. «Москва, Бумажный проезд, 14» — значилось в выходных данных, как и в 1984, 1972 или 1964 годах, но, листая перестроечные номера от 1985 к 1991 году, все меньше понимаешь: а где эта Москва находится? В каком государстве? А «Огонёк» — это советский или российский журнал? А где проходит граница между одним и другим? В 1990 году на обложках последовательно появляются навеки приземлившиеся советские военные истребители, «Троица» Рублева, фотография митинга на Манежной площади в Москве, купола Рождественского собора в Суздале, перед которыми развевается советский флаг, протестующий с плакатом, на котором написано «Молчать больше нельзя!»

Все это совершенно не проясняет направление перемен — лишь указывает на то, что они происходят. Каждая обложка печальнее другой — и показывает очередную грань того постепенного расползания, которое происходило помимо желаний любых партконференций, съездов и политических сил. Ниточки, удерживавшие единство, одна за другой обрывались — и хотя ни одна из них не была критичной для всей конструкции в целом, все вместе они представляли ту загадочную субстанцию, которая соединяла страну воедино.

1991 год в обложках «Огонька» искрится признаками коренного разрыва. Пасхальные яйца соседствуют с гранатами-лимонками, в пламени сгорают деньги, люди и дома, омоновцы врубаются в толпу со своими щитами, карточный домик вот осыпется, мужчина прижимает к себе девушку, стоя перед танком в Москве, седая женщина плачет, закрывая лицо руками, разорванные портреты Ленина, Маркса и Энгельса.

Хлеб возникает здесь по какому-то нелепому, случайному вроде бы поводу. Это иллюстрация статьи о том, что в Москве на фоне очередей, тотального дефицита и полного упадка системы торговли какие-то представители нарождающегося хлебопекарного бизнеса продвигают идею возвращения к «филипповским» дореволюционным стандартам — предлагая создать сеть из 300 булочных. Идея буксует, да и вообще кажется мертворожденной; представитель руководства Москвы как-то вяло объясняет, почему ничего не получается.

Да и понятно, что всем не до Филиппова и его дореволюционных булочных, здесь бы просто хлебом разжиться — уже будет неплохо. Идет снег, заметает следы, заносит дороги, которые, казалось, будут здесь всегда. Но это время закончилось.

Советский Союз, который на обложках «Огонька» то вспыхивал образами героических монтажников и строителей, то эпическими стройками, героями-солдатами, отважными генералами и суровой природой, заканчивается тем, с чего обычно все начинается. Фотографией хлеба и немой надеждой на то, что «Будет хлеб — будет жизнь».

#сенников #коврик_у_кенотафа

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

«Таитянка из Кронштадта»: идя по зеркальному коридору

Для Кинопоиска написал рецензию на новую книгу Леонида Абрамовича Юзефовича «Таитянка из Кронштадта. Жизнь Бэлы Казарозы, артистки». Фактически, это часть этакой трилогии, которую Юзефович пишет уже почти полвека, постоянно возвращаясь к истории жизни и образу своей родственницы — певицы и танцовщицы Беллы Шеншевой, более известной по артистическому псевдониму Казароза.

Книга получилась и грустной, и трогательной. Впрочем, с таким героем, наверное, по-другому не получилось бы. Почитайте меня — и прочитайте книгу!

Хождение по спирали — один из творческих методов Юзефовича. В «Филэллине» он вернул героя одной из повестей своей дебютной книги — уральского правдоискателя Мосцепанова, — поместив его в сложное полифоническое произведение о том, как частный и не слишком значимый человек пытается соотнести свою жизнь с ходом истории. Отношения Юзефовича с бароном Унгерном растянулись на десятилетия — от мифов, услышанных в Забайкалье во время армейской службы, к «Песчаным всадникам», а затем к документальному «Самодержцу пустыни». «Князь ветра» завершает историю сыщика Путилина и одновременно дает начало линии, которая спустя годы превратится в «Поход на Бар-Хото».

Поэтому в возвращении к Казарозе нет ничего удивительного. Тем более что сам Юзефович признавал: созданный им в романе образ имел к реальной женщине довольно мало отношения, но благодаря книге и экранизации с Оксаной Фандерой зажил собственной жизнью и в каком-то смысле затмил оригинал. «Таитянка» становится попыткой исправить эту художественную подмену и одновременно экспериментом: даст ли окончательную разгадку повествование, основанное только на реальных фактах? Сможем ли мы теперь приблизиться к тайне Казарозы?

«Таитянка» густо населена историческими персонажами. Здесь мелькнет барон Унгерн, там блеснут стекла пенсне Льва Троцкого, а на берегу в Териоках Мейерхольд, облаченный в хламиду, изображает игру на флейте. Вот во время прогулки по Финскому заливу выясняют отношения бывший военный, а ныне артист Александр Мгебров и актриса Виктория Чекан; Мгебров прыгает в воду и едва не тонет, а на следующий день похожая прогулка уже в другой компании приводит к гибели художника Николая Сапунова.

В августе 2024 года мне немедленно хотелось броситься перечитывать «Войну и мир» — и не целиком, а вполне конкретный эпизод — богучаровские главы 1812 года. Но тогда так и не дошли руки — я вообще не мог читать в те недели. Но я запомнил — хотелось перечитать богучаровские главы.

«Войну и мир» я в предыдущий раз читал (не дочитал) летом 2010-го. И спустя 16 лет наконец-то книгу закончил. И разгадка причины, по которой моё подсознание влекло меня именно туда — в смоленскую деревню, в которой застряла княжна Марья с умирающим отцом — предстала передо мной.

Богучарово находилось последние три дня между двумя неприятельскими армиями, так что так же легко мог зайти туда русский арьергард, как и французский авангард.

— пишет Толстой, формулируя вечность «серых зон».

Вот оно! Медлительное отекание сюжета. Сгоревший Смоленск. Подступающие французы. Отступившие русские. Бунтующие крестьяне. Сходящий с ума умирающий старик. Растерянная молодая женщина, на которую свалилась вся тяжесть мира.

Они в серой зоне.

Вся толстовская глубина понимания человеческого удела в мире встаёт перед нами на тех страницах. Подлинная жизнь, то, что мы называем миром, место, где мы кипим и сгораем от страстей и наслаждаемся покоем и просто дышим, где порой мы бываем даже счастливы — это всего лишь серая зона между арьергардом отступающей исторической катастрофы и авангардом грядущей.

И ничего другого не предвидится и быть не может.

«Война и мир» — простое же по сути название, про неостановимое движение, очередность катастроф и возможность укрыться или хотя бы просто пожить в серой зоне. Война и мир, война и мир, война и мир, война и мир… — так тоже можно было назвать роман. Выхода из этого чередования нет.

Толстой безжалостен.

В эпилоге романа семейство Болконских-Ростовых-Безуховых, только восстановившись от минувших исторических катастроф, уже стоит на пороге разрушения — гражданская война маячит на горизонте. Николай изрубит племянника жены. Пьер уже готов стрелять в ответ — уроки Каратаева предсказуемо не были выучены. А собрались-то всей семьёй отметить именины. Какой мрачный конец. Шла вторая половина 1820 года.

Но именины нужно отметить — Наташа ловко прекращает разговор о декабризме. Все снова вроде помирились. И всё-таки мы знаем, что будет дальше — в нашем знании, которое сродни знанию Бога о судьбах мира, запечатлена вся драма существования, которую и хотел донести Толстой.

Но стоп! Почему же эта книга заставляет всех полюблять жизнь? После неё хочется не лечь и умереть, а наоборот дышать полной грудью, куда-то бежать, что-то строить и творить, влюбляться, смотреть в небо.

А потому что Толстому удалось простые радости, обычные фрагменты быта уподобить масштабу исторических катастроф и отнять тем самым у последних право заполнять собой всё. В мире случаются войны, но зато над тобой великое небо Аустерлица, есть азарт охоты, веселье святок, звёзды с кометами над Арбатом. Ошибок не избежать, но есть постоянный поиск и самоопределение. А шанс всегда предоставится: в Богучарово случайно заедет Николай и даст по зубам бунтовщикам, в самой тяжёлой жизненной ситуации ты почувствуешь себя счастливым, представится возможность и покаяться за прежние обиды. В такие моменты серая зона разрастается до масштабов целой вселенной. И становится нестрашно.

#простаков #рецензии_на_кенотафе

Счастье сложно описать, трудно уловить, невозможно однозначно определить. Оно может быть совсем неприглядным, неожиданным и странным для окружающих, а иногда над самыми счастливыми минутами мрачно нависают тени грядущих трагедий.

Молодой ветеран и начинающий советский философ-марксист Эвальд Ильенков после Второй Мировой войны в годы студенчества. Вторая половина 1940-х.

#в_поисках_счастья

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

На столетие «Подписных изданий»

Сергей Простаков стыдится и завидует. И поздравляет

В эти дни в Санкт-Петербурге празднует столетие книжный магазин «Подписные издания». Столетие книжного в России — само по себе событие, а для меня ещё и удивительный прожектор, который под интересным углом и необычным светом показывает и мою судьбу, и мир вокруг меня.

У петербуржца Ильи «Чёрта» Кнабенгофа из группы «Пилот» была такая строчка: «На Рубинштейна, 13 я был второй раз рождён» — адрес Ленинградского рок-клуба. Я же эту строчку могу перефразировать про московский адрес: «На Малом Гнездиковском, 12 я был второй раз рождён». В ноябрьский день 2007 года я оказался в «Фаланстере» почти случайным образом — и узнал о существовании независимых книжных магазинов интеллектуальной литературы. Короткая эпоха сетевых книжных или гигантов типа «Библио-Глобуса» в моей жизни на этом была закончена.

Посещение «Фаланстера», а затем и отпочковавшегося от него «Циолковского» (во всяком случае, я так тогда это воспринимал) было, есть и остаётся моей самой любимой практикой. Книги, книги, новинки, букинист, редкие издания. «Фаланстер» утром в летнюю субботу. Или «Циолковский» вечером в будни после работы. Знакомство, общение, споры, открытия и чтение, чтение, чтение.

Вместе с этими двумя магазинами в моей голове сложился образ, которому должен соответствовать независимый книжный магазин: тесный, пыльный, немного грязный, обязательно в старом неотреставрированном помещении. Хождение за книгами именно в такие места рождало у меня ощущение, как сейчас выражаются, собственной нишевости, которой я упивался (зачем ещё нужно такое чувство?).

А потом во второй половине десятых сначала в сети, а потом везде появились они — питерские «Подписные». И вызвали у меня отторжение. Они как будто насмехались над всеми моими прежними представлениями о том, как и где покупать книги. Хохотали в лицо всем книжным социальным сетям — их аккаунты приглашали к участию в эстетическом приключении. Любую книгу они превращали в событие. Что с того, что они были в Питере — они были везде.

Пара-тройка лет, и вот появился образ так называемого «питерского книжного». Это когда внутри красиво, а ещё есть кофе и чай. И выбирать книжки можно, сидя за столиком, а не стоя, толкаясь с дедами и бедными студентами. Новые независимые книжные — все открывались «под "Подписные"». Они стали мейнстримом. Законодателями мод.

Дальнейший абзац прозвучит, вероятно, большой натяжкой, но мне очень нравится эта гипотеза. Сто лет «Подписных» — это сто лет истории великого города с областной судьбой. Ленинград-Питер принципиально оказывался десятилетиями силён своим андеграундом, который, да, периодически становился главным явлением в русской культуре в моменте — русский рок или, например, сериалы про ментов. Но с «Подписными» десятых годов, вероятно, со времён блистательного имперского Петербурга из этого города впервые на всю страну распространилась красивая, удобная, лощёная, высокая мода — на качество покупки книг. Независимый книжный оказался комфортным и дорогим на вид. Такие «Подписные», казалось, должны были появиться в собянинской Москве. Но Богу интересна сложная Россия, и потому — Петербург, и магазин на Литейном с таким странным для остальной страны названием.

Но в двадцатые годы ключевой стала всё-таки сама идея независимого книжного. Эти кипения испарились. И теперь никакой значительной разницы между «Фаланстером» и «Подписными» я больше не вижу, не видят её и те, кто обычно рыжим делает судьбу. Теперь независимые книжные нужны, чтобы сохранить дворцы, огонь и воду.

И поход туда сейчас только сильнее стал напоминать паломничество. И неловко, что когда-то я испытывал отторжение. Завидно, что мог себе это позволить.

#простаков #созерцания_и_наблюдения

«Пусть я не могу жить без Парижа, но я русский. Остается подчиниться».

В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников вслед за своим героем плывет из Батума во Францию и размышляет о том, почему самые разные дороги вели писателя к серому московскому утру и грибному дождю.

Батум, Трабзон, Афины — все это осталось за спиной. Сейчас вокруг только глубокая синева, которая и обволакивает, и убаюкивает, и немного пугает. Корабль идет где-то по Тирренскому морю. На борту его — тридцатипятилетний писатель, который заканчивает письмо двадцатидевятилетнему ленинградскому поэту.

Писатель закрывает глаза и перед внутренним взором видит не волны Средиземного моря, а серенькое московское предрассветное утро. Дождь только что прошел, в воздухе пахнет сыростью и кошачьей мочой, обшарпанные дворы. Тишина — город еще не проснулся, не пришел в движение; в такие предрассветные часы люди часто кончают с собой. Но этого писатель делать не собирается — он пьет эту тишину, наслаждается ей, сливаясь с ландшафтом.

«10 лет я пытался (внутренне) преодолеть это, стать писателем европейским, чтобы в итоге понять — от этого не уйти. Да, пусть я плыву на Запад, пусть я не могу жить без Парижа, пусть я в лад времени коверкаю язык, пусть моя кровь иного нагрева (или крепости), но я русский. Остается подчиниться».

Что такое «это», которое Эренбург пытался в себе преодолеть? Чувство родины? Русскость? Сентиментальная привязанность к родным местам и языку, к народу?

Может быть, все сразу, но и еще что-то.

Значит, снова мечты о России —
Лишь напрасно приснившийся сон;
Значит, снова дороги чужие,
И по ним я идти обречен!
И бродить у Вандомской колонны
Или в плоских садах Тюльери.

Судьба с юных лет подталкивала Эренбурга к тому, чтобы расстаться с Россией, словно подсвечивая разные двери неоновой надписью «Выход». Он эти двери исправно открывал — а затем закрывал.

Войдя в среду молодых московских радикалов-большевиков, он довольно быстро доигрался до тюрьмы и полицейского надзора и предпочел покинуть Россию и отправиться в незнакомый, но манящий Париж.

Поезд несется через леса и поля, и вот за его окнами вдруг замелькали парижские предместья. Остановка. Выходим!

В клубах дешевого табачного дыма он разрезает страницы книг и получает свое главное образование. Но вместо того, чтобы, полюбив Париж, забыть Москву с ее особняками, утопающими в сирени, он вздыхает о Плющихе.

Ну пусть его, вздыхает — мало ли кто вспоминает о прошлом, обещавшем иное будущее. Но Эренбург раз за разом отказывается превращаться в эмигранта. И выбор в пользу Москвы он будет делать много раз.

А ведь он легко мог бы выбрать другую судьбу. Осенью 1945 года Эренбург сидит в белградском отеле «Мажестик» и упражняется в застольном остроумии, выводя теорию развития культуры в зависимости от местных напитков — и винное Средиземноморье в его рейтинге стоит выше всего. Или Испания времен Гражданской войны, которую он изъездил вдоль и поперек, — он одинаково органично смотрится что в декорациях осажденного Мадрида, что на барселонской Рамбле — моргнешь и не отличишь от интербригадовца. Или Франция, место его возмужания, где он свой не в меньшей степени, чем Пикассо или Бунюэль.

Но

«Шли пустые, тусклые поля,
Шла большая русская земля».

Дороги, по которым он шел, вели его то на Лофотенские острова, то в парижскую «Ротонду», но ни на мгновение он не забывал о том, что есть в этом мире ленивые арбатские переулки, широкая южная степь, есть поля, начинающиеся за заводской окраиной, холодная гранитная петербургская строгость, есть лошади, которые истекают злым потом, есть прожорливая глина, занудные инженеры, начинающие утро с овсянки, горькие пьяницы, монотонный стук колес поезда, деревянные дома Замоскворечья и пахнущие нефтью берега Каспия. Все это он нес в себе — может быть, посредине Тирренского моря это чувствовалось все еще острее, чем где бы то ни было.

«И я не француз на чужбине, —
От этой земли не уйду».

Почему?

Все просто, дело в том, что…

#улица_эренбурга #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Прим. 19

Сергей Шаргунов получил «Книгу года» за роман «Попович». Ничего не знаю про эту премию и её престижность. Но за Шаргунова всё равно рад. Очень. Вчера по совпадению начал его «Катаева».

Награждение — повод вспомнить цитату Шаргунова из «Книги без фотографий», которая повлияла на меня, как иные романы, иные философские трактаты. Из неё, прочитанной в начале 2010-х, во многом сложилась не только моя ядерная поэтика, но и что-то очень важное во взгляде на жизнь.

#простаков #примечания_на_кенотафе #цитаты_на_кенотафе

Осень 1991 года: Четыре месяца воскресений

В первый день осени резидент «Кенотафа» Егор Сенников выпускает новый текст из цикла «Времена года» — и смотрит на странную переменчивую осень 1991 года. Самый оптимистичный текст цикла — и, в то же время, самый тревожный, — собирается из странной игры осеннего солнца и мокрой листвы, из утренних заморозков и бабьего лета, из поразительного спокойствия перед лицом хаоса и панических попыток достать что-то в магазинах. И дарит надежду, что все можно начать с начала, когда выпадет первый снег.

В том году 1 сентября пришлось на воскресенье.

Лето для школьников, получается, продлилось на один денёк — нежданный, но приятный подарок судьбы.

В такой день хорошо бы, конечно, валяться весь день с книжкой или смотреть, что показывают по телевизору. Но кого-то родители точно поведут докупить что-то обязательное для школы, а иные и вовсе уныло копаются на дачном участке — поездки на дачу у нас вроде бы считаются отдыхом, но на практике часто превращаются в утомительное для детей и подростков вскапывание картошки.

В Москве после нескольких сильных дождей вдруг теплеет. Мужчина воскресным утром выходит из дома и едет в Филёвский парк — хочет искупаться, пока вновь не пришли холода. Мало кто разделяет его страсть к уже похолодевшей, но всё ещё терпимой воде — компанию ему составляют всего лишь несколько пенсионерок.

Так начинается новый сезон.

Осень 1991 года, впрочем, несколько раз начиналась заново, словно давая возможность всем насладиться ею с самого начала. То холодало, то снова теплело. Холодный ветер, который вчера срывал с деревьев пожелтевшие и иссушенные листья, вдруг сменялся тёплым ветерком, не пугающим, а успокаивающим.

Любая осень — время подготовки. Радостный сбор урожая (в Советском Союзе для студентов, отправляемых на картошку, впрочем, не такой уж и радостный) — это подготовка к тяготам зимы и надежда, что она окажется не такой уж суровой и страшной. Покупка новенькой школьной формы готовит не только к очередному году, который надо будет провести за партой, но и к взрослой жизни, где всем нам приходится принимать ту или иную форму, которую от нас требует общество. Осенний взрыв красок — подготовка к постепенному увяданию и временной зимней смерти. Скоро-скоро всех засыплет снегом, начнётся спячка, небытие, вечный покой. До первых весенних тёплых солнечных лучей — и повторится всё вновь и вновь.

Осень 1991 года была совершенно заурядной. Ничего необычного — не особо холодная или тёплая, не ранняя или поздняя. Ничего такого. Но судьба определила так, что для всех, кто переживал её в СССР, эта осень стала подготовкой к новой, совершенно незнакомой и непонятной жизни.

Эти несколько месяцев были небольшой отсрочкой после августовского путча, который, как постепенно всем становится понятно, действительно оказался финальной точкой существования Советского Союза.

Осень 1991 года — это подарок.

Такой же, как 1 сентября, выпавшее на воскресенье.

«Завтра идти в школу. Мы весь день готовились к школе. И вечером помылись».

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ

#сенников #времена_года_на_кенотафе

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty