хризантема | стихи

под рассказами, пылью брошены, пять морей протираются в крошево, я прошу тебя: лишь хорошее, только лучшее от меня – не запомни моих арктических, поло-грузно-анатомических, прозаических и лирических, злых и грустных, подлых мимических: не запомни меня-обидчика, лучше просто не помни меня.
я привыкну и я расплаваюсь, навещу вновь родные гавани, постараюсь остаться бравой и – подниму в небо белый флаг.
и надеюсь, когда-то в будущем, когда в море погибнет чудище или солнце затянет тучами,
согласишься:
хороший знак.

25 авг.

где же моё лицо, правый и левый бок, может, разбито в кровь? может, нектаром в сок? слышишь, что говорю – так и откуда звук? слышу, что говоришь – грохот и снова тишь. джекилл и он же хайд – дориан и портрет. сколько мне зим и лет, чем же читать ответ? чем же дышать и пить, чем проливать слезу, чем хохотать и чем падать под поцелуй? где же моё лицо?
кто же его украл?
детские фото – злом
режет листы оскал.

холодное лето и ты в моём вороте,
горечь какао в твоём молоке;
город пустой, и ненужные проводы
тонут в моём рюкзаке.
ты до экватора, мне не в ту сторону,
мне в холода холоднее, чем чай.
делим одну на двоих и не поровну –
ты никогда не скучай.
сизое утро, кофейное в мятое,
розовый бледный перрон.
я оставляю последнее взятое,

ты оставляешь вагон.

лучше бы ты не случалась,
или случалась, но не со мной;
пресная кухня и пресный сахар,
пресный морской прибой,
вкус штукатурки в вчерашнем супе,
плесневый серый хлеб.
лучше бы не случалась всуе,

лучше бы просто нет.

клятва на голубом глазу цвета озера коцит в аде
(всё равно я тебя найду, всё равно мне тебя не хватит,
всё равно я тобой одержим, перевязан, привязан, сломан –
вот мы рядом с тобой лежим,
вот мы дымом замызгали лоно)

ты целуешь, закрыв глаза, золотых серафимов в кудри,
и твои глаза бирюза,
и ещё чуть-чуть и мир рухнет –

и когда ты уйдёшь от меня
по дороге железной к волнам,

я запомню только глаза,
лишь глаза твои
[...]

мы два поэта. выдумка-сказка-быль,
наше вечернее чайное «никогда».
я обещался вечность тебя любить,
ты обещала быть со мною всегда.
гипс гипсофил, колокола в метель,
тонкая шаль на голое тело, шёлк,
твой чёрный локон. птица в окошке, тень,
вяжущий сахаром белый крахмальный бок.
мы два поэта.
выдумать и поверить
легче, чем строить руками дом.
ты обещала никогда не забыть мой берег,
я обещал намеренно вызвать шторм.

206

подержи мою голову я разбиваюсь и меня становится много так много что со стола катятся кружки и та маленькая пепельница что ты поставил на подоконник падает с нашего седьмого этажа
что-то звенит и трескается
я думаю это кружки

убираешь еду. остаётся питьё и дым.
на четвёртые сутки желудок дрожит в припадке –
ничего страшного, голод дан молодым,
чтобы лучше распробовать, что значит «всё в порядке».

знакомство в чёрном чертоге, лиловые гематомы ночного неба, здравствуй, давно не виделись, где-то с марсовую неделю, равную ста годам, не забывай меня, ты в шаге от.
я вижу тебя насквозь, как хрустальный шар прорицательницы вельвы, не плачь, не бей свой скипетр, держава катится по полу резиновым мячиком, круглым мячиком, почти шапка одуванчика, трясущаяся под ветром, подчиняющаяся метафизике.
меня слонит в сон, но для начала я заберу тебя за город, где весь год идёт снег и специально для нас он даже не промозглый.

говоришь «ой»: твои малахитные губы резким прыжком осознание рубят, и создаётся мир.
алые реки и белые флаги, надорваны реи, листы и бумаги, бессильно слагают оружие маги, ломаются шпаги,
за красной горой поднимается солнце, адама и еву хватает за кольца, с чахоткой дерётся, болит,
за красной горой девятьсот тридцать смертных решают по жребию, что отдать в жертву: дочь, чтобы рыцарь отплыл на последних своих кораблях, или право быть первым, и отдаётся дочь.
начинается ночь.
твой мир бинарен: пираты и пешки путают флаг в замурованной спешке; пытаются выкрасить цветом в орешник, но это не делает лучше, не тешит, лишь пачкает пальцы.
вокруг только зайцы, нет волков и лис. живут здесь дунайцы без личных границ; у них коммунизм, стоицизм, скептицизм и ночь за рассветом, и смех-амаретто, и пунуцевый бриз.
есть разодетые в пурпуры риз, королевский каприз, есть и раздетые в сюр - их сюрприз. твой мир бинарен: лишь верх или низ.

ты подо мной распластан океан-северныйветер нет никого на свете за кого ты в ответе двери слетают с петель плачут в кроватках дети смотрят на меч-полумесяц что норовит задеть
мечешься путаешь ткани я для тебя посланник первой звезды заранней лечащий мантрой раны что оставляет плеть
в сеть попадают птицы мокнут твои ресницы ягодные страницы режут на пальцах плоть
дрожь по рукам и в спину всхлипывают не спи ну когти ломает клетка утренняя рулетка не выбирает метку только её даёт
маленький глупый смелый свергнувший стратосферу себя очертивший мелом сам ставший точно мел
дьявол играет в кости делает круглой плоскость ты не сдержал свой пост и ты нарушаешь обет
будь не настолько нервным ветер из стратосферы я ухожу к поэтам я замолчу и где-то будущим тёплым летом ты услышишь привет и
это будет тебе

мне будто страшно. мне страшно вдыхать до боли,
чтоб полной грудью и кислород в альвеолах.
и нет, я вовсе не думаю о погоде,
породе,
мне просто вроде страшно или типа того,
будто все, чем ты дышишь с декаду, все в сигаретных смолах,
и ты понимаешь, что плохо,
но ничего
поделать не можешь.

мне будто страшно, но я хочу, пытаюсь,
ингаляции ставлю, чтоб по чуть-чуть в неделю.
я мягкотелый или наоборот это панцирь?
а если есть панцирь, то я дракон или рыцарь?
и нужна ли принцесса, если я в сказки не верю?

я так хочу надышаться опять, как в детстве,
чтоб кровью и гематомами на коленках,
хочу не сбиваясь растараторить своей невесте,
что с запада мчат войска и несут только добрые вести;
я не хочу оставаться стоять на месте,
мести пол в подъезде, потому что он весь в окурках;

я не хочу курить, сигареты – подмена понятий,
я хочу чище, ярче, яснее, прямей.
да, на лёгких моих уже есть миллионы пятен,
и на щеках не ямок улыбки, а вмятин,
но разве это мешает вернуться вспять и
(не спятить)?
боль будет моя. и я пойду за ней.

50320

ты убежала в лес тысячу лет назад
(я остался с детьми, двумя девчонками пять-пятнадцать, старшая ушла на сокороуст).
что тебе нужно, бес, вырвать мои глаза?
так вырывай, я даже не буду сопротивляться, я уже не боюсь.
я думал, я не проснулся,
когда обнаружил себя в кровати одного и холодного, вспоротого, с ягодой клюквы вместо башки,
я думал, завою волком, обернусь тетеревом, разобью лоб о вершки,
выпаду в кроличью нору, раздербаню связки, вверх ногами повисну в трофейной гирлянде егеря.
тебя не было.
во всём огромном лесу, раскинувшемся на материк и на океан – тебя не было.
я искал, наплевав на кашу из топора и коровьи кости, шатался межлесьем, сдружался с кикиморой, как мёртвый с мёртвой, умирал с навками, мавками, леший меня откачал.
тебя не было на всём белом свете, в аиде, на небесах, тебя не было.
я совсем одичал.
я лежал под внимательным глазом неба, как препарируемая бабочка, растолчи крылышки в бирюзовый невидимый порошок, я лежал под ним пять декад, моя дочь успела переродиться лисицей, моя мать успела выучить кириллицу, я всё время молчал. из мыслей только глупое, хороводное заполошное, как липовый сок:
нет нет нет
тебя.
я посчитал это предательством, чтобы начать считать хоть что-то.
я перестал ходить на охоту, псы приносили убитых братьев лебедей, крысиных королей,
я не ел,
совсем отощал.
но время, знаешь, не лечит, но идёт: мой шаг был крив и блевотно пьян, но оно держало за руку, как сапёр, и я очень сильно хотел упасть. не далось. так и пошёл.
что тебе нужно теперь, среди этих километровых сосен, легионами дернувших пики на правый бок?
календарная третья осень, знаешь, существует девятьсот тридцать способов, чтобы уведомиться, что я не сдох,
но если тебе и это не нужно, не извиняйся, не тяни свои руки к детям детей.
календарная третья осень. с тех пор, как ты ушла,
ветры не становятся холодней.

эскимосские поцелуи холодным носом, сигаретный шпиль перемят дождём; не для нас двоих из билетов вопросы, мы танцуем, падаем и поём. наше небо белый паркет поточной, наше солнце ивовый мел доски; я тебя целую замерзшим носом. я тебе придумал эти стихи.

когда на зубах скрипит пыль, под ногами пол, ядерныйгриб-рассвет освещает стол, сигарета в руке оставляет, целуя, шрам, чувствую, будто мне миллион сорок шесть зим и что всё это время я могилу копал себе сам.

плакун-трава, маленький мальчик, прости, нам не по пути: я убийца, вор и обманщик, лучше меня пропусти. иволга стонет в кудрях у берёзы, хнычет в ногах репей, думаешь, нужен тебе я, такой борзый, с выжженной солью степей, с болью простреленной правой лопаткой, чёрствым оскалом бёдра; ты, мальчик, егерь, так будь аккуратней, мальчик, храни леса.
выведи в чащу, под солнце, к пустыням, дай мне скорее сбежать (выведи, мальчик, пока в избе стынет сахаром твоя пядь).
мы разойдёмся на перекрёстке возле кривого креста. ты, мальчик, егерь; будь аккуратней.
здравствуй, плакун-трава.

ты мне помощник, возлюбленный или враг,
карбоновый глок, капкан, острог, ядерный гриб, чёрно-кровавый флаг, слон и ладья, пешка, что трубит в рог;
иглы у солнца, луна, марс, юпитер-сатурн, кляксой на карте лаз, глаз соколиный, паз, ключ и отмычка, дверь, щёлка в двери, замок; французский колос петель, дымный древесный смог.
церберы на цепи, сцилла с харибдой спят; почва, где расцвели; шаг без носков и пят;
винно-лимонный лаз, яблоно-мёдная ветвь, плющ вокруг шеи, плащ, сумка, сапог, ремень, галстук-удавка, змей.
кто ты?