Корабль не плывет и врут календари: несколько мыслей про «Одиссею» Кристофера Нолана
Я обещал рассказать немного подробнее о том, почему мне не понравилась «Одиссея» Нолана — и вот, выполняю обещанное. Полноценную рецензию писать мне не хочется, но поделиться некоторыми соображениями все же стоит. Впереди есть некоторое количество спойлеров — в том смысле, что я рассуждаю о конкретных ходах, использованных режиссером, которые могут расходиться в своем значении с оригиналом, поэтому если вы этого опасаетесь, дальше читать не стоит.
Моя общая формула остается прежней: «Одиссея» — плохое кино с несколькими хорошими и сильными эпизодами.
1. Ключевая проблема фильма вообще типична для Нолана, особенно в последние годы — это монтаж. Из-за которого фильм превращается в дерганое полотно, в котором разваливается сюжет и любой намек на цельность высказывания и видения. Режем, режем, режем — и в итоге любой эпичный кадр превращается в небольшую заставочку перед очередной склейкой. Стоило ли заморачиваться с тем, чтобы снимать корабль на фоне бесконечного моря — чтобы не дать этому широкому кадру хоть немножко подышать? Стоило ли постоянно скакать между камерностью (а фильм, на деле, очень камерный, хотя трейлеры его продавали как нечто эпически масштабное) и масштабом, если масштаб ты откровенно не хочешь ну хоть на секундочку задержать? Это не вкусовщина, а именно четкое ощущение, что с визуальным высказыванием здесь справится не удалось — как Одиссей взял на борт итакцев, надеясь их всех привести домой, но это оказалось слишком большой ношей, так и у Нолана есть желание взять из великой поэмы все по максимуму — и в итоге он нарезает все это в какие-то ошметки, которые мелькают перед глазами, но дают ощущение, что ты проматываешь фильм на скорости 2x.
Собственно, примерно по этой причине я вообще не смог досмотреть «Оппенгеймер» — первые 20 минут там были устроены примерно так же, с бесконечными вспышками событий, нарезанных в бешеном темпе и заполненные откровенными кривляниями.
2. Что касается самого взгляда Нолана на историю «Одиссеи» — он очевиден, я не могу сказать, что этот подход мне кажется невозможным или неудачным; нет, он вполне легитимен, другое дело, что сам режиссер ничем не смог доказать, что его версия стоит на каком-то серьезном фундаменте — будь он драматургический или символический, визуальный. Да, его «Одиссея» — это рассказ о том, что с войны вернуться нельзя, потому что и тебя этот опыт меняет донельзя, и то место, которое ты называешь домом, уже давно им быть перестало, да и путь домой кажется невозможным. На этом пути человека с ПТСР встречаются самые разные препятствия, которые мешают ему ясно мыслить и постоянно сбивают с пути, так что он, поневоле, задумывается о том, стоит ли дорога всех этих страданий. Одиссей здесь не столько хитроумный, сколько жестокий, очевидно из-за того, что обожжен войной — особенно наглядно это показано в микроэпизоде, когда люди Одиссея жгут прибрежные деревеньки в поисках пропитания, а также в истории с циклопом Полифемом. История, которая вообще-то с самого начала показана двояко, чтобы мы посочувствовали и ослепленному гиганту, которого Одиссей не просто лишил зрения, но над которым еще и злобно поиздевался, представившись как «Никто», сведена к тупой жестокости Одиссея — он не только бьет ему горящей палкой в глаз, но потом в него же еще стреляет из лука, когда этого вовсе не требовалось.
3. Проблема не в авторской интерпретации; ее я могу только и приветствовать (хотя она мне и кажется слишком уж лобовой). А в том, что ее не получилось убедительно показать. В итоге вместо того, чтобы показывать, нам прямолинейно проговаривают: Менелай одной фразой, брошенной на пиру, описывает, что война шла не из-за красоты Елены, а из-за торгового значения Трои (что, конечно, довольно правдиво, но весь вопрос в том, сколь убедительно произнесен аргумент - в таком виде он кажется пьяным трепом ветерана, завидующего брату; история Агамемнона и Клитемнестры, которая вроде бы должна напомнить, что проблемы с возвращением из Трои были не только у Одиссеи, показана в стремительной клиповой нарезке, которая должна зрителя, незнакомого с историей персонажа оставить в некотором недоумении - откуда ему должно узнать, что вот эти три секунды, когда нам показывают как у женщины забирают ребенка - это история Ифигении и ее почти казни отцом? Ниоткуда, совершенно. В итоге эта сцена превращается в какую-то мутную иллюстрацию, причем еще показанную так, что уловить суть можно, понять в целом и глубоко - нет.
4. Если суммировать, то проблема в итоге в том, что выбрав свою оптику, Нолан почему-то не особо постарался ее как-то драматургически и визуально доказать. Ведь с такой птсрной трактовкой, ему бы надо было и как-то остальной сюжет переиначить, чтобы он складывался именно в такое высказывание. Абсолютно нормальная история - с “Одиссей” чего только не делали и в античности, и в средневековье, и в современности. Может быть в такой трактовке и не нужны прямо все приключения Одиссея? Может быть им должен быть придан другой вес? Может быть они должны показаны быть иначе, чтобы у нас появилось ощущение, что все было не совсем так или вообще не так. У Нолана есть лишь намеки на такие размышления: например, Кирка у него вместо опасной колдуньи, в разговоре с которой должно царить сексуальное напряжение и ощущение угрозы, превращаются в испуганную жертву другой травмы; Кирка боится мужчин, которые могут ее травмировать, а потому превращает случайных путников-мужчин в животных (да, сцена их превращения - неприятный и изматывающий боди-хоррор, но что в нем толку, если ее значение обнуляется через пару минут?). Допустим, но от своей травмы она отказывается после того как ей немного угрожает Одиссей. Да, богов здесь нет, а являющуяся время от времени Афина обладает внешностью невинной девушки, убитой при взятии Трои. Но это буквальное, навязчивое проговаривание сделано настолько неловко, что о нем хочется поскорее забыть - в нем нет и намека на какое-то живое ощущение.
5. При этом, как я уже сказал, в этом фильме есть несколько сильных эпизодов. Показательно, что все они как раз таки и относятся к тем моментам, где Нолан как раз таки и решается на то, чтобы подчинить миф себе и своей оптике, отходя от канонического текста. Прежде всего, это эпизод где Одиссей и его спутники отправляются в Аид и там встречают не только слепого певца Тиресия, но и Синона — в нолановской версии превращённого из сознательного соучастника обмана в человека, которого обманул сам Одиссей. Синон погибает, убитый троянцами - и его смерть была нужна Одиссею; он не хотел, чтобы Синон искусно врал, а чтобы он искренне верил, что преподносит дар, а не угрозу. И вот в Аду Синон высказывает свое недовольство Одиссеем - и показывает на самых разных мертвецов, погибших из-за воли или ошибок хитроумного царя Итаки. Все они требуют помнить о себе и воздать себе посмертные почести. В таком виде - это чистое нолановское переосмысление, как раз и ложащееся в ту мысль, которую он хочет показать и доказать. Но это так и остается сильным эпизодом, тут же теряющимся в море других эпизодов.
А второй сильный эпизод - это взятие и сожжение Трои, которое, опять же, показано и сделано как хроника военного преступления - то есть перед нами опять авторский взгляд и переосмысление, которое работает очень удачно и пугающе. Это показано очень телесно, кроваво, жестоко - и как будто бы по Нолану именно здесь точка начала злоключений Одиссея (а не в нанесенной им обиде Посейдону - ведь циклоп Полифем был его сыном). И опять - нам показывают то, чего в самой “Одиссее” не было (и в “Илиаде”, кстати, тоже).
К сожалению, на такие отходы Нолан решается всего несколько раз, в остальное время занимаясь иллюстрацией, а не постановкой (проблема, кстати, отчасти та же, что в “Наполеоне” Ридли Скотта, кадры из которого интересно наблюдать как иллюстрации к известным событиям, но драматургически и художественно фильм получился совершенно пустым). Вместо людей здесь узнаваемые маски, образы, которые почти не обладают глубиной - за редкими исключениями. Материал просто есть - потому что он и в “Одиссее”, а значит надо его показать на экране.
