ЕГОР СЕННИКОВ

Into the Wild или Ах, как хочется вернуться

Скучный мир, живущий по унылым правилам раскалывается на сотни кусков — малых и больших. Столь многие мечтали об этом взрыве, надеялись приблизить, как-то поучаствовать. И вот, началось!

Весна 1915 года. Длинная цепь грузовиков тянется к передовой. Туда везут солдат, оружие, снаряды, продовольствие. Оттуда — раненых и убитых. В этих нескончаемых вереницах грузовиков Первой мировой войны трясутся два будущих писателя Илья Эренбург и Эрнст Юнгер. Еще год назад они бы только ухмыльнулись, скажи им, что они окажутся на войне. А сегодня это их рутина.

В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» резидент Кенотафа Егор Сенников всматривается в лица двух писателей и пытается прочитать их мысли: что ищут они в этом краю смерти и печали? Что бросили в краю родном?

Полный текст — по ссылке.

#улица_эренбурга

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Ваше чтение на выходные.

Эскизы СКК имени В.И. Ленина. Автор рисунков — главный архитектор комплекса Игорь Чайко.

Изображения были опубликованы в 1980 году в журнале «Архитектура СССР».

Друзья, важное объявление — в эту субботу не будет стрима на моем-ютуб канале; вмешиваются личные обстоятельства. Но стримы я не забрасываю — ближайший будет на следующей неделе в субботу.

Приношу извинения и надеюсь на ваше понимание!

Пока что всем рекомендую посмотреть на вышедшие за последние время эфиры и подписаться на канал:

Увлекательный разговор с Василием Азаревичем об Охранном отделении в Российской империи.

Краткий рассказ об итальянских свинцовых годах и о масонах из ложи P2.

И история богатой аристократической семьи Торлония — и того, как ей годами удавалось хранить свое имя в тишине

Вот оно как бывает.

Обложки и страницы журналов, которые в 1960 — 1970-х годах делал житель деревни Шалово под Лугой (Ленинградская область), художник-непрофессионал В. С. Янов, вместе с членами семьи и многочисленными друзьями и знакомыми. Жизнь сообщества, сложившегося вокруг семьи Яновых, задокументирована в самых разных формах — в журналах размещены и порой весьма изобретательно смонтированы рисунки, фотографии, вырезки из периодики, стихи на случай, рассказы и пьесы, хроника деревенской жизни, путевые заметки, воспоминания. Несложно в них найти и многочисленные отсылки к советской прессе.

Выпуски самодельных журналов в Домашнем собрании Александра Алексеева (Цифровой архив «Прожито»)

Двое несхожих в год страшный и великий

Страшный год сводит в одном городе многих людей. Одни еще надеются, другие отчаялись. Одни сближаются, а другие — расходятся. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» (полный текст доступен по ссылке) Егор Сенников следит за тем как людей увлекает течением времени из Москвы и Петербурга на юг, размышляет об общем и различном и схожем у Эренбурга и Булгакова и ищет «Великую беженку».

«Семь дней и семь ночей Москва металась…»

Пока в конце осени 1917 года Александр Блок в Петрограде вслушивается в музыку революции и призывает всех последовать его примеру (эти опыты его и погубят), Илья Эренбург, вернувшись в Москву из Крыма — молится.

Вот Твоя великая страна!
Захотела с тоски повеселиться,
Загуляла, упала, в грязи и лежит.
Говорят — «не жилица».
Как же нам жить?
<…>
Господи, прости!
Да восстанет золотое солнце,
Церкви белые, главы голубые,
Русь богомольная!
О России
Миром Господу помолимся.

Это стихотворение «Молитва о России», написанное Эренбургом в ноябре 1917 года. В Москву он ехал задержавшись в Крыму у Волошина; когда он отправлялся к нему, то в голове его еще витали мысли, что скоро бывший террорист Савинков назначит его куда-то на фронт комиссаром. Путь из Крыма уже и тогда, до Гражданской был страшен и тяжел: Эренбург вспоминает, что видел как в поезде избивали мелкого воришку, попавшегося на краже.

«Барышня, прижимая к груди буханку, истерически вопила, что теперь даже калеки обязаны идти на фронт. Солдат ее крыл матом, но она не унималась».

С каждым днём времена менялись, купола теряли золото. Москва встречала огнем: в городе шли бои. На улице треск пулеметы, выстрелы артиллерии, у Исторического музея лежат мертвые и раненые. Пьяный солдат стреляет в мирно идущих на работу людей и смеется: хотел буржуев попугать. Идешь на рынок, в переулке кого-то бьют ногами. На Пречистенке выстрелы, слышите? Говорят, что Родзянко создает новое правительство и будет бороться с большевиками, слышали? Страху натерпелся, на углу Тверской и Скобелевской — пулемёт! И в Страстном, ей Богу. Говорят, что верные Керенскому войска окружили Москву и дали большевикам 24 часа. Да не сутки, а только час! Слышали?...

«Я в Москве, нынче вторник
Вот дома, магазины, трамваи...»
Вечером, когда мы собираемся, спорим долго,
Потом сразу замолкаем, и хочется плакать,
Когда так неуверенно звучит голос:
«До свиданья! до завтра!»

Эренбург пишет свои стихотворные молитвы, сложно найти на кого еще уповать здесь кроме Бога. В большевистской Москве он проживет почти год; до июля 1918 года, когда выступили эсеры жизнь еще по инерции сохраняла черты прошлой — в эсеровских газетах печатались те, кто был не в восторге от большевиков (от того же Эренбурга и Алексея Толстого до Ивана Бунина и Осипа Мандельштама). Но после эсеровского мятежа всем этим газетам приходит конец и Эренбурга, как и многих других волна истории начинает уносить в Киев.

Вот об этом и поговорим.

Тэффи в своих жутких и смешных «Воспоминаниях» рассказывает о том, как ее из Петрограда уносило течением в Киев. В Петрограде люди голодают, по ночам едут грузовики — двигатели не выключают, чтобы заглушить выстрелы по арестованным. Кто-то исчезает в подвалах. Кто-то просто вдруг растворяется — будто и не было его никогда в Петербурге. Вокруг Тэффи крутится антрепренеры, предлагающие устроить гастроли в Киеве: где и жизнь идет почти по-старому, и тепло, и еда есть, и нет большевиков. Она пускается в это плавание по бурным волнам; рассказывая о нем она старается разукрасить его, сделать не таким страшным, но все равно ужасные образы остаются в памяти: собаки, отгрызающие у трупов руки; накокаиненная бывшая курсистка-большевичка, захватившая власть над каким-то городком и получающая чуть ли не сексуальное удовлетворение от расстрела тех, кто попадается ей в руки; какой-то комиссар, у которого на богатой шубе на спине большое отверстие, а вокруг него засохшая кровь. Нет, лучше об этом не думать!

Продолжение текста

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Сила литературы

Спасибо, новый Гарри Поттер, что поддерживаешь выход шестого эпизода аудиосериала «История российского фэнтези»!

Ведь мы не просто отправляемся в нулевые годы, но и открываем для себя самые разные школы чародейства и волшебства: тут вам и Хогвартс, и Тибидохс, и даже Институт специальных технологий — все те места, где юные герои и героини не просто учились магии, а взрослели (и не одни, а вместе с читателями-ровесниками).

«Гарри Поттер» и «Таня Гроттер», «Часодеи» и «Vita Nostra», а также: Порри Гаттер, Харри Проглоттер, Ларин Пётр, «Мальчик Гарри и его собака Петр», «Ваня Жуков против Гарри Поттера», «Дети против волшебников» (оф корз!) и бесчисленное количество фанфиков.

Подкаст доступен в Яндекс Музыке, Apple Podcasts, VK, Spotify, Castbox и других сервисах. Выпуски наших подкастов можно послушать на YouTube-канале «Подкасты Кинопоиска».

А еще в Яндекс Книгах — в аудио— и расширенной текстовой версии!

Пару дней назад диджеит в Рейкьявике. 60 лет в этом году.

В продолжение вчерашнего поста — делюсь полным переводом некролога Маяковскому, авторства Андрея Левинсона

А там есть что почитать и чем восхититься:

Даже в этих ultima verba сердце сжимается: перед нами разложение загнивающей души. Здесь нет исступлённой меланхолии Есенина; нарочитая грубость тона, сомнительные каламбуры, подобострастное «обращение к товарищу-правительству», которое он тыкает, хлопоча за родных и за любовницу, — всё это производит тягостнейшее впечатление. Бравируя, он словно обесценивает величие и горечь решения уничтожить себя. Что до непосредственных причин, среди строк угадывается смутный намёк на какую-то любовную коллизию, усугубившую и без того безвыходное нравственное положение: «простите - это не способ (другим не советую), — пишет он, — но у меня выходов нет. Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным. Сериозно - ничего не поделаешь».

Извинившись этими словами и пожелав современникам счастья, Маяковский ушёл — четвёртым — к теням трёх великих поэтов своего поколения, которых «Новая Россия» обрекла на преждевременную кончину: в первой “телеге” — Николай Гумилёв, молодой школо­начальник безупречного мастерства, расстрелянный в подвале ЧК; Александр Блок, романтический гений, услышавший «музыку Революции» и умерший в невыразимой нищете и презрении (разрешения на выезд за границу, способного его спасти, он дождался в день смерти); Сергей Есенин, «испорченный крестьянин», воспевший мистическое обновление России, — реальность задушила его четырьмя стенами. Великая скорбь русской поэзии! Кто мог предположить, что к этому мартирологу, над которым издевается партия, присоединится имя Маяковского — крупного буржуа, поэтического сановника РСФСР, рупора пропаганды? Он стал на сторону душителей и сам задохнулся в этой собачьей конуре, где воздух всё разреженнее. Погиб в тридцать шесть — в самом цвете лет, пережив на несколько лет свой большой и странный талант, израсходованный на недостойные работы и тошнотворную поденщину.

https://telegra.ph/Poehziya-pri-Sovetah-i-samoubijstvo-Mayakovskogo-07-15