Двое несхожих в год страшный и великий

Страшный год сводит в одном городе многих людей. Одни еще надеются, другие отчаялись. Одни сближаются, а другие — расходятся. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» (полный текст доступен по ссылке) Егор Сенников следит за тем как людей увлекает течением времени из Москвы и Петербурга на юг, размышляет об общем и различном и схожем у Эренбурга и Булгакова и ищет «Великую беженку».

«Семь дней и семь ночей Москва металась…»

Пока в конце осени 1917 года Александр Блок в Петрограде вслушивается в музыку революции и призывает всех последовать его примеру (эти опыты его и погубят), Илья Эренбург, вернувшись в Москву из Крыма — молится.

Вот Твоя великая страна!
Захотела с тоски повеселиться,
Загуляла, упала, в грязи и лежит.
Говорят — «не жилица».
Как же нам жить?
<…>
Господи, прости!
Да восстанет золотое солнце,
Церкви белые, главы голубые,
Русь богомольная!
О России
Миром Господу помолимся.

Это стихотворение «Молитва о России», написанное Эренбургом в ноябре 1917 года. В Москву он ехал задержавшись в Крыму у Волошина; когда он отправлялся к нему, то в голове его еще витали мысли, что скоро бывший террорист Савинков назначит его куда-то на фронт комиссаром. Путь из Крыма уже и тогда, до Гражданской был страшен и тяжел: Эренбург вспоминает, что видел как в поезде избивали мелкого воришку, попавшегося на краже.

«Барышня, прижимая к груди буханку, истерически вопила, что теперь даже калеки обязаны идти на фронт. Солдат ее крыл матом, но она не унималась».

С каждым днём времена менялись, купола теряли золото. Москва встречала огнем: в городе шли бои. На улице треск пулеметы, выстрелы артиллерии, у Исторического музея лежат мертвые и раненые. Пьяный солдат стреляет в мирно идущих на работу людей и смеется: хотел буржуев попугать. Идешь на рынок, в переулке кого-то бьют ногами. На Пречистенке выстрелы, слышите? Говорят, что Родзянко создает новое правительство и будет бороться с большевиками, слышали? Страху натерпелся, на углу Тверской и Скобелевской — пулемёт! И в Страстном, ей Богу. Говорят, что верные Керенскому войска окружили Москву и дали большевикам 24 часа. Да не сутки, а только час! Слышали?...

«Я в Москве, нынче вторник
Вот дома, магазины, трамваи...»
Вечером, когда мы собираемся, спорим долго,
Потом сразу замолкаем, и хочется плакать,
Когда так неуверенно звучит голос:
«До свиданья! до завтра!»

Эренбург пишет свои стихотворные молитвы, сложно найти на кого еще уповать здесь кроме Бога. В большевистской Москве он проживет почти год; до июля 1918 года, когда выступили эсеры жизнь еще по инерции сохраняла черты прошлой — в эсеровских газетах печатались те, кто был не в восторге от большевиков (от того же Эренбурга и Алексея Толстого до Ивана Бунина и Осипа Мандельштама). Но после эсеровского мятежа всем этим газетам приходит конец и Эренбурга, как и многих других волна истории начинает уносить в Киев.

Вот об этом и поговорим.

Тэффи в своих жутких и смешных «Воспоминаниях» рассказывает о том, как ее из Петрограда уносило течением в Киев. В Петрограде люди голодают, по ночам едут грузовики — двигатели не выключают, чтобы заглушить выстрелы по арестованным. Кто-то исчезает в подвалах. Кто-то просто вдруг растворяется — будто и не было его никогда в Петербурге. Вокруг Тэффи крутится антрепренеры, предлагающие устроить гастроли в Киеве: где и жизнь идет почти по-старому, и тепло, и еда есть, и нет большевиков. Она пускается в это плавание по бурным волнам; рассказывая о нем она старается разукрасить его, сделать не таким страшным, но все равно ужасные образы остаются в памяти: собаки, отгрызающие у трупов руки; накокаиненная бывшая курсистка-большевичка, захватившая власть над каким-то городком и получающая чуть ли не сексуальное удовлетворение от расстрела тех, кто попадается ей в руки; какой-то комиссар, у которого на богатой шубе на спине большое отверстие, а вокруг него засохшая кровь. Нет, лучше об этом не думать!

Продолжение текста

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty