«Волки» Василия Андреева: мрачняк, блатняк и революция

Егор Сенников ставит финальную точку в цикле «Невозвращенные имена» — в этот раз говорит о повести про петербургских уголовников.

«Спервоначалу жилось весело. Ни фараонов, ни фигарей».

Разбираясь в забытых произведениях 1920-х годов, ты то и дело обнаруживаешь целые пласты потерянной и растворившейся в тумане жизни. Сексуальная жизнь комсомольцев, первые столкновения с цензурой, искореженные гражданской войной партийцы, расширение сознания, обломки былого… Сейчас они кажутся важными археологическим находками, по каждой из которых можно восстановить сумеречный, болезненный, но живой мир советских 1920-х годов.

Поэтому выбрать финальный текст для рассказа об этих забытых сюжетах было непросто — глаза разбегаются. Может быть взять с полки роман «Шлюха» Сергея Малашкина — экспрессивно написанную историю о том, как дореволюционная жизнь превратила чистую девушку в проститутку, а революция освобождает и дает ей возможность борьбы с баринами-развратниками? Или «Город» Валерьяна Пидмогильного в котором украинский крестьянин едет в Киев и большой город меняет его до неузнаваемости: он врастает в городскую богему и превращается из идейного сельского активиста в самовлюбленного городского беллетриста.

Или роман Пантелеймона Романова «Товарищ Кисляков» («Три пары шелковых чулок») — произведение, конфискованное после публикации в СССР, но широко разошедшееся в эмиграции. И немудрено: жанровый детектив, в котором разворачивается панорама московской жизни конца 1920-х — начала 1930-х: с коммуналками, бедностью, падшими интеллигентами. «Бывший» перерождается в «советского» — и душа его от этого рвется.

Впечатляет и детская повесть «Козявкин сын» Павла Голубева, который переносит читателя в раннесоветскую Сибирь — с заготконторами, продразверсткой, бывшими лавочниками, новыми государственными структурами, милиционерами, колониями для несовершеннолетних, комиссарами... В этой мире выживает юный беспризорник, который пройдя лишения и страдания, находит свой путь и получает шанс вырваться из гнилой и опасной среды.

А лучше всего вспомнить о небольшой повести «Волки» Василия Андреева — петербургского писателя с богатой дореволюционной биографией (участвовал в подпольной борьбе, вместе со Сталиным был в ссылке в Туруханском крае и, по легенде) и средней известностью в 1920-х. В 1930-х его арестовывало ОГПУ по делу «Антисоветской группы среди части богемствующих писателей и артистов г. Ленинграда». А в августе 1941 года он вышел на улицу — и больше никогда уже не вернулся домой; был арестован, отправлен в лагерь — и умер в нем в 1942 году.

Герои его произведений — мрачные петербургские низы: не советские мещане как у Зощенко, а страшные, мрачные уголовники. Тут царит неприятная телесность: толстый вор берет себе «в мальчики» молодого парня, заставляет себе чесать пятки и платит за услуги; свадьба заканчивается чудовищной попойкой и смертью невесты от перепоя; здесь «ширмачи» соревнуются в поедании картошки на спор — и один из них умирает прямо тут за столом. Насилие, грубость — весь тот уголовный быт, что разольется потом широко по России, будет потом подробно описан и Шаламовым, и Солженицыным (да и кем только не) — на страницах рассказов Андреева открыто проговаривает свои правила:

«Жизнь, что картежка. Кто кого обманет, тот и живет. А церемониться будешь — пропадешь. Стыда никакого не существует — все это плешь. Надо во всем быть шуллером — играть в верную. А на счастье только собаки друг на дружку скачут. А главное, обеспечь себя, чтобы никому не кланяться».

Когда главного героя «Волков» освобождает в Крестах революция, он пытается сказать рабочим, что он «не политический», а домушник — но никого это не волнует.

На воле его встречает анархическая свобода, которая, впрочем, быстро оборачивается голодом и страхом. Боязнью того, что раньше за воровство сажали, а теперь убивают на месте.

«В руке у человека — наган.
Треснуло что-то. Прожужжало у самого уха».

#сенников #невозвращённые_имена

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty