Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого.

В школе я учил четыре языка. Одним из них был немецкий. Он мне не нравился.

И это было странно — заочно мне казалось, что Германия, наверное, самая интересная страна в Европе. Мне заранее нравился Берлин (когда я там все-таки побываю, то мне не понравится в нем буквально все), меня интриговала история падения Берлинской стены и представлялась чистой фантастикой жизнь разделенного надвое города.

А язык — не нравился. Он всплывает откуда-то из глубин подсознания, каждый раз, когда я оказываюсь в Германии, — но любви к нему нет.

Меня спасала любовь к группе Rammstein. Как и миллионы, полагаю, людей по всему свету, я дополнительно углублялся в изучение немецкого языка, самостоятельно пытаясь переводить строчки песен немецкой группы. Чем занимался еще лет с десяти — тогда просто со словарем; неуклюжие и трудоемкие попытки, когда ты вообще не знаешь языка.

Никогда не забуду, как впервые пошел на их концерт. Осень 2004 года, мы едем со старшим родственником в метро. Внутри я не то что танцую, а прямо-таки гарцую: даже не верится, что еще час-два, и я побываю на концерте группы, которая пришла ко мне еще на кассетах и так со мной и осталась. Впечатления те — ну с чем их сравнить? Банально и пошло будет сравнивать их с первой любовью (или расставанием) — то был опыт экстатической радости. И в центре этого безумного файер-шоу в месте, которого больше не существует, был Тилль Линдеманн.

И чем же он восхищал?

Бешеной харизмой — но и какой-то хрупкостью. Сочетанием брутального вокала и ироничного отношения к самому себе. Несколько клоунским (в хорошем смысле) образом — но в агрессивной милитари-стилистике. Он смешивал правое и левое: группу — и следом ее фанатов — неизменно сопровождали обвинения в симпатиях нацистам; в какой-то момент, как известно, допекли — и группа записала трек Links, поведав, что их сердце бьется слева. Но это, конечно, не разочаровало множество правых фанатов по всему миру — многие ли из них слушали Rammstein только из-за текстов?

Линдеманн умел находить какую-то правильную интонацию публичного юродства и юмора — и подмигнуть тебе, что, мол, чувак, я все это не совсем всерьез. Не переживай. И это было видно всегда. Когда он катался по сцене на огромном надувном члене и поливал пеной толпу беснующихся фанатов. Или когда он с двух рук палил огнеметами в небо. Когда в песне и клипе Deutschland он иронически пробегал через всю многострадальную немецкую историю. Он сочетал юмор — иногда даже не такой тяжеловесный, который свойственен немцам, — и грусть; умел и пострадать, и порадоваться; разжечь огонь сексуального желания и залить его водой тоски, боли и несчастья.

С годами этого внутреннего огня в нем становилось все меньше. Его индивидуальные музыкальные эксперименты оставляли в недоумении — серьезно, это лучшее, что ты мог предложить? Тяга к России, которая сначала казалась небольшой индивидуальной особенностью уроженца ГДР, сына официального детского писателя, в какой-то момент приводила к совсем неожиданным свершениям. На всех российских концертах, конечно, он немного говорил по-русски (опять же подмигивая толпе), но когда это оборачивалось то слухами о романах с Лободой, то клипом в поддержку посредственного патриотического российского фильма, — это расстраивало.

Но в лучших своих проявлениях он — незаурядный поэт. Его подлинная тема — не любовь, а боль. Боль от расставания или от истории собственной страны, которую он любит с такой же силой, с какой у него болит сердце от ужасности ее истории:

Германия — твоя любовь
Это проклятие и благословение
Германия — мою любовь
я тебе дать не могу.

Лучший Линдеманн — это в клипе на версию песни Mein Herz Brennt для фортепиано. Мрачный, грустный клоун, пугающий детей тем, чего они уже не боятся, и плачущий по тому, что вернуть нельзя.

Немецкий после школы я благополучно постарался забыть, но он иногда сам возвращается в мою жизнь.

Как и Rammstein.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty