Пальцы скользят по гладкой мелованной бумаге. Перелистываю страницы, одну за другой, текст не читаю, а только смотрю на репродукции картин. И еще. И еще.

Когда начинаешь размышлять — а на каком фундаменте вообще возведено твое чувство эстетического, твоя визуальная насмотренность, собственные идеалы — полезно уйти куда-то совсем к началу жизни и там хорошенько покопаться. Понятно, что источник никогда не бывает один — и кто знает, что произвело на меня большее впечатление: совхозные поля, засаженные капустой, которые можно было увидеть, когда едешь на электричке в Колпино, первый раз увиденная по телевизору реклама «Кока-колы» или картины Снейдерса в Эрмитаже? Глупо заниматься здесь иерархией, говорить, что-то из этого «настоящее», а что-то — не очень. Все подлинное, истинное, из всего я отчасти и состою.

Очень странно, но из этого великолепного альбома меня в детстве сильнее всего поразили две картины: «Хлеб» Татьяны Яблонской и «Оборона Севастополя» Дейнеки. Обе, конечно, великие, но почему они? Почему, в конце концов, не «Две девушки» Петрова-Водкина — они красовались на суперобложке альбома «Искусство Советского Союза», изданного ленинградским издательством «Аврора» в 1982 году.

Уже сейчас я нашел электронную копию этой книги (оказывается печатали в Югославии, в Любляне; наверняка там можно было обеспечить какое-то дополнительное качество полиграфии) — и вижу, что там было так много, что меня должно было впечатлить. Я закрываю глаза и мысленно отправляюсь в начало нулевых, когда я впервые листал эту книгу: да, помню портрет маршала Жукова работы Корина, помню Алексея Толстого с рюмкой в руке, «Великий постриг» Нестерова (что эта работа вообще делает в сборнике с таким названием), историко-революционная графика Дмитрия Бисти (самый грозный нуарный Ленин, какого я видел). А вот что-то не помню вообще — ну как я мог не запомнить и не полюбить тогда «Новогоднее гулянье» Татьяны Назаренко? А вот не увидел и не полюбил.

Но все же «Хлеб» и полотно Дейнеки возникают у меня в памяти первыми. Эпическая картина Яблонской: монументальная, но живая, пропагандистская, но искренняя, социалистическая по форме и полная сексуальной энергии по содержанию — тут было за что зацепиться глазом. И когда думаешь о ней, то понимаешь тех, кто строит свой образ сталинского СССР из осколков разных работ той же степени проработанности — в такой небесной стране, подлинной Аркадии, захочется и собирать сено в скирды, и гибнуть, защищая Севастополь — в ослепительно белой матросской робе.

А может быть здесь было для моего детского глаза и кое-что другое — уже знакомое. Вот эта одержимость силой, могуществом, здоровым телом — и постоянная жизнерадостность: где я это уже видел?

И перед внутренним взором появляется увесистый том, изданный «Словом» в 1998 году — в синем коробе лежит книга, на обложке которой лишь одно слово, выведенное золотым тиснением — «ВАТИКАН». Огромный фолиант, за текстовую часть которого отвечал Карло Пьетранджели, генеральный директор Музеев Ватикана, был переполнен изображениями, многие из которых проделали тот же путь, что и картина Яблонской — сначала отпечатались на сетчатке моих глаз, а затем навсегда впечатались в мой мозг.

И тут я точно помню, что меня впечатляло очень сильно — именно с той силой, с которой мы испытываем первые детские впечатления. Это был «Страшный Суд» Микеланджело. Огромный, мускулистый, грозный Иисус — для которого даже рана под ребром, нанесенная копьем Лонгина, была какой-то мелкой царапиной. Грешник, утаскиваемый чертями в Ад. Море могучих тел. Ангелы с крестом. Святой Варфоломей с собственной содранной кожей в руке.

Все это так впечатляло, что невольно заставляло искать то же буйство впечатлений. И так появлялся перед моим взором забойный соцреализм.

До прочтения мною книги Паперного «Культура Два», где я столкнусь с мыслью о сознательном сближении сталинского искусства и Ренессанса.

Но на каком-то уровне подсознания я знал это и до того.

Как будто знал это всегда.

#сенников #коврик_у_кенотафа

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty