К годовщине знаменитой речи — небольшое размышление о том, что бывает, когда художник встречается с властью в праздничный день.

Гости съезжались в Кремль. В Москве вечер 8 марта, но весной еще и не пахнет — высокие сугробы, холодно, ветер. В главную крепость советской страны съезжается творческая интеллигенция, чтобы выслушать обращение руководителя Коммунистической партии. Геолог Борис Вронский в дневнике ехидно пишет: «Нет бога, кроме компартии, и Никита пророк ее».

Так и есть. Здесь будет вершиться суд.

С высокой трибуны выступает Хрущев. Он полон ярости и гнева, он хочет рассказать о том, что он считает правильным в искусстве, а что — нет.

У него есть свои приоритеты в искусстве. Он подробно рассказывает, что провел 31 декабря в лесу и был в восторге от красоты елей и розового заката. А абстракционисты хотят рисовать ели «корнями вверх». Это Хрущева унижает: ему кажется, что нельзя допустить, чтобы человеку «под видом произведений искусства преподносил и грязную мазню, которую может намалевать любой осел своим хвостом».

Это лишь мелочь в общей картине гнева: речь Хрущева длится более трех часов. Он обрушивается на Эренбурга: тот лишь попутчик в деле социалистической революции и вообще приспособленец. Хрущев орет: как посмел Эренбург написать, что о сталинских репрессиях молчали, настоящие коммунисты, дескать, не молчали. На Эренбурга нападают прочие — и никто не выступит в защиту. Лидия Чуковская запишет потом, что на следующий день она навестит писателя: «Желтое, будто оплывшее, лицо. Серая, будто клочками, неопрятная седина. Лицо неподвижное, как у мертвого. И бело-зеленые, тоже мертвые, глаза».

Хрущев разносит и остальных; в своей речи он постоянно сплетает личные впечатления от жизни с позицией по поводу искусства. Вот он вспоминает о прекрасных узбекских танцах и рассказывает, что его бесят дрыганья под джаз. Додекафония — мусор, а «мы за музыку вдохновляющую, зовущую на подвиг ратный и на труд». Он атакует молодежь: Евтушенко напрасно написал стихотворение «Бабий Яр» — лучше бы написал песню «Рушничок» или что-то еще навроде «Хотят ли русские войны?».

Атакует Вознесенского и Шостаковича, снова вспоминает об Эренбурге, потом о Викторе Некрасове. Кто же ему нравится? Лидия Чуковская саркастично пишет (и не очень справедливо) в дневнике: «Хрущеву нравятся 1) Серебрякова, лагерная проститутка, бездарная беллетристка 2) Грибачев, антисемит и тупица 3) Соболев, исписавшийся холуй 4) Лактионов, бездарный фотограф». Хрущеву вторили последователи и сторонники консерватора Кочетова; вождь орал так, что нельзя было и слова вставить. Вознесенскому он кричал: «Получайте паспорт и убирайтесь за границу». «Мы вас заставим писать иначе, а не станете — мы вас перемелем — знаете, как жернова перемалывают».

Можно представить с какими чувствами все разъезжались из Кремля. Такой вот праздник весны в заснеженной Москве.

Наутро газеты подхватили линию партии. «Словами Евтушенко недовольны фронтовики», «хлестаковщина», «Поклеп на Советскую власть». У современников в воспоминаниях перед глазами встали подобные собрания, проходившие четвертью века раньше.

Но вот что удивительно — и вот в чем была уже другая эпоха. Ничего ведь в итоге не произошло. Никого не посадили, не запретили. В мартовском номере «Нового мира» следом за речью идет отрывок из мемуаров Эренбурга, которые так распекал Хрущев. Евтушенко напишет унизительное извиняющееся письмо — генсек отходчив, великодушно прощает. Уже летом разрешит поэту поехать на выступление в Италию.

Ничего вроде не произошло. Но людям, мнившим себя трибунами, художниками, творцами, необычными личностями, указали на их место в системе. Самым прямым и самым унизительным способом. По советским меркам легко отделались, можно сказать.

Любовь Шапорина, размышляя в те дни о речи Хрущева, замечает, что вождю следовало бы прочитать «Учителя Гнусса» Манна — историю мерзкого школьного учителя, тирана, унижающего всех своих учеников.

Вряд ли бы он оценил такой совет.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty